Роман Валерьевич Злотников 
Смертельный удар

Грон – 2

http://lib.rus.ec
«Роман Злотников «Смертельный удар»»: Альфа-книга; Москва; 2002
ISBN 5-93556-143-3
Аннотация

Ненадолго воцарился мир в Ооконе. Члены могущественного Ордена вновь составляют заговор против Грона.
В ответ Измененный объявляет войну Ордену и его сторонникам — вначале тайную, а затем…

Роман Злотников
Смертельный удар

Пролог

Квадрига медленно спускалась по крутому склону холма. Это был самый опасный участок Дороги Богов, славящейся своими непредсказуемыми спусками, подъемами и поворотами. Каждую осень, во дни Семиртерия, праздника, посвященного богине смерти Магр, на этой дороге, ведущей из столицы к комплексу зданий главного храма Магр, проходили гонки квадриг. И редко когда до конца дистанции доходило более четверти колесниц, возницы которых, зная об этом, выходили на старт в белых одеждах, ибо белый цвет — цвет смерти. Однако, хотя сегодня было обычное весеннее утро, а прицепленная к упряжке колесница была не гоночной, повинующейся малейшему движению пальцев возницы, а крепкой и несколько неуклюжей, дорожной, судя по пене, высыхающей на раздувающихся конских боках, возница этой квадриги также показал, на что способны и кони, и он сам. И все же спуск, на который вынесли колесницу взмыленные кони, был-таки слишком крут, чтобы продолжить демонстрацию своего искусства и мощи великолепных коней. А Вграр, Верховный жрец Магр, держащий поводья, при всем своем буйном характере обладал и достаточным умом, чтобы понимать, как бы невзрачно ни выглядел его пассажир: человека, приехавшего с самого Острова, не стоит сильно раздражать. Особенно если он носит титул Хранителя Порядка. Жрец кинул взгляд на человечка, скрючившегося у бортика колесницы. Тот в очередной раз перегнулся через поручни и выкашлял на дорогу остатки обильного завтрака, а потом обессиленно свалился на пол колесницы. Вграр обеспокоенно повел широкими плечами. Не перестарался ли он, столь рьяно демонстрируя свое искусство колесничего? Хранитель выглядел не очень крепким. Но жрец с младых ногтей привык относиться к Хранителям как к высшим существам, во всех отношениях превосходящим людей. И хотя разумом он давно уже понял, что это не так и что они обычные люди, со своими слабостями, страстями и болезнями, где-то в глубине души еще таился со времен послушничества страх перед теми, кого именовали Хранителями. И несмотря на то что с той поры он сумел возвыситься настолько, что сам стал внушать страх и благоговение, от того могущества, которым обладали Хранители, захватывало дух и кружилась голова. Вграр страстно мечтал достигнуть той ступени, когда любой властитель счел бы за честь стать твоим слугой, а одно мановение твоей руки приводило в движение неисчислимые армии и целые народы. Но жрец уже достаточно знал об Ордене, чтобы быть в курсе, что здесь не было принято поощрять откровенных карьеристов. Хотя, понятно, приветствовалось то, что называлось здоровым честолюбием. Причем где пролегала грань между первым и вторым, в отношении людей его ранга определяли сами Хранители, которые, естественно, не были особо заинтересованы в появлении сильных конкурентов. Жрец давно пришел к выводу, что ему нужен серьезный союзник из их среды. Так что эта лихая гонка была не столько даже следствием буйного нрава Вграра, сколько попыткой показать, так сказать, товар лицом. Положение Ордена в Горгосе было стабильным уже не одно столетие, и Хранитель не хуже его самого понимал, насколько простираются границы могущества посвященных на этой земле. А потому жрец справедливо рассудил, что, для того чтобы заинтересовать Хранителя, нужна не демонстрация власти и богатства, а что-то еще, и со свойственной ему самоуверенностью решил продемонстрировать собственную силу, мощь и лихость, предположив, что уж такой-то мозгляк должен оценить, насколько важен будет для него столь могучий союзник. Вграр бросил на своего пассажира осторожный взгляд. Человечек издал слабый стон. В этот момент крутой спуск закончился и кони начали резво набирать ход, но Вграр натянул поводья, не давая коням разогнаться. Его гостю уже было довольно. Еще пара миль — и они въехали в ворота, прорубленные в храмовой стене.
Некоторое время спустя оба уютно устроились в небольшом, увитом плющом павильоне, скрытом в густых зарослях дальнего угла храмового сада, примыкавшего к задней стене дарохранилища. Хранитель Порядка, желудок которого до сих пор не пришел в спокойное состояние после сумасшедшей гонки, неизвестно зачем затеянной этим идиотом, тоскливо окинул взглядом столик, заставленный вазами с фруктами, и протянул слабую руку к кубку с соком. После нескольких глотков он почувствовал себя немного лучше и, поставив кубок, откинулся на спинку плетеного стула.
— Значит, вы считаете, что ваш план принесет успех?
Вграр шумно захохотал:
— Конечно, Хранитель. Этот Измененный оказался довольно крепким орешком, и я думаю, что прямое давление ничего не даст. Пока. Но того, что обсуждалось, тоже недостаточно. Я думаю, к настоящему моменту всем уже стало ясно, что наша самая большая угроза не «грязные знания», которые он несет, и не то, что он держит под своей рукой обширные земли. В конце концов, все это непотребство не будет продолжаться слишком долго. Наша самая большая угроза — сам Измененный. Сама Магр не знает, какие трюки у него еще припасены. И наш основной удар надо направить именно на него. — Он гыкнул, довольный собой. — Судя по тому, чем окончились наши прежние попытки его нейтрализации, он был в своем мире не последним человеком. — Жрец сгреб своей лапищей кубок с дожирским и, уполовинив его одним глотком, продолжил, довольно крякнув: — Сказать по правде, он достоин восхищения. Я полистал книги и могу сказать, что не нашел ни одного его предшественника, которому удалось сделать так много за столь короткое время. Признаться, кое-что из его нововведений мы применили и у себя. — Он бросил в сторону собеседника испытующий взгляд, но Хранитель Порядка остался невозмутим.
Еще несколько лет назад Хранитель, носивший тогда имя брата Эвера из Тамариса и имевший самый низший в Ордене ранг — Наблюдателя, пришел бы в ужас от одной мысли, что Орден хотя бы просто оставит в своих рядах кого-нибудь, соприкоснувшегося с «грязным знанием», принесенным в мир Измененным, но сейчас… Последние два Совета Хранителей были проведены в основном для того, чтобы официально выразить одобрение некоторым нововведениям, которые хотя и именовались привнесенными Творцом, но реально были переняты у Измененного.
— Так вот, — продолжал Вграр, — как это ни прискорбно, сейчас я не только не вижу силы, которая могла бы очистить землю, оскверненную Измененным, но и не вижу в этом особой необходимости. Еще раз повторю, что главное — сам Измененный. — Он сделал паузу, влил в глотку остатки вина и поставил кубок на место. Хранитель в свою очередь пригубил сок, успев поймать еле заметный отблеск презрения, мелькнувший во взгляде собеседника. Брат Эвер из Тамариса вряд ли бы смог обратить внимание на едва уловимый отблеск, но жизнь в резиденции Ордена очень быстро учит замечать малейшие оттенки в поведении тех, с кем сводит тебя судьба. Человечек усмехнулся про себя. Этот дюжий, высокомерный мужлан хочет его использовать? Что ж, посмотрим, кто, в конце концов, от этого использования больше приобретет.
— И как вы хотите это сделать?
Вграр подался вперед и яростно заговорил, обдавая собеседника брызгами слюны:
— У каждого человека, Хранитель, даже у меня и у вас, за спиной болтаются… поводья. Как у коней, запряженных в квадригу. И сила Измененного не столько в нем самом, сколько в том, что он сумел запрячь в свою квадригу сильных «коней» и искусно управляет ими. Мы должны просто перехватить эти поводья из его рук, а если получится — взнуздать и его самого. А разве есть в этом мире кто-то, кто умеет делать это лучше, чем Орден? В конце концов, разве не этим мы занимаемся на протяжении всего своего существования? — И он оглушительно захохотал.
Человечек по возможности незаметно обтер рукавом забрызганное слюною лицо и на мгновение стиснул зубы. Брат Эвер успел проникнуться крайней неприязнью к этому грубому, потному мужлану, пользующемуся любой возможностью продемонстрировать свое физическое превосходство, но он уже достаточно долго пробыл Хранителем, чтобы научиться хорошо скрывать свои истинные чувства. Поэтому он дождался момента, когда его собеседник наконец замолчал, и, изобразив вежливую улыбку, спросил:
— Значит, вы предполагаете, что этого Измененного тоже можно взнуздать?
— А почему бы и нет? — Вграр пожал плечами. — У него есть жена, дети, какие еще нужны поводья для человека?
— До сих пор он демонстрировал поразительные способности ускользать из наших самых хитроумных ловушек, — возразил Хранитель. — Так что я не был бы столь самоуверен и в этом случае.
Вграр сграбастал крупное, крепкое яблоко и, с хрустом откусив, широко осклабился. Так, что изо рта торчала белая яблочная плоть.
— Что ж, очень может быть. Но я не думаю, что это будет совсем уж бесполезно. По моим сведениям, он искренне привязан своей семье. В конце концов, если не получится так, как я… как мы планируем, то хотя бы это просто причинит ему боль. Хранитель несколько мгновений смотрел на жреца, потом коротко кивнул и протянул руку к своему кубку с соком. Вграр отвернулся и облегченно смахнул пот со лба. Несмотря на всю демонстрируемую им самоуверенность, он сильно нервничал. Но благодарение Магр, свершилось. Его план одобрен, а это значит, что именно он становится первым среди посвященных высшего ранга. Ибо именно он будет острием копья, которое Орден вонзит в Измененного. Что ж, не зря говорят, что времена смуты топят неудачников и выносят наверх обреченных властвовать Он стал самым молодым Верховным жрецом Магр за всю историю Храма и сейчас получил шанс стать самым молодым Хранителем за всю историю Ордена.

Часть I
Битва морских драконов

Грон стоял у дворцового окна и смотрел во двор. Последние четыре года он проводил в Эллоре пять зимних лун, а как только открывались перевалы — отправлялся на север, в Атлантор. Основные события разворачивались именно там. Там был Корпус, там были новые заводы, там был флот. Здесь, в Эллоре, мало кто знал, что делает на севере герой войны с Горгосом и супруг базиллисы, по каким-то неясным для всех, но, видимо, важным для него причинам отказавшийся от коронации. Но к этому уже привыкли. И вот сегодня он в который раз подумал о том, что к исходу четверти пора отправляться в дорогу. Толла тоже знала об этом, и потому эти последние ночи были настоящим неистовством. Однако вот уже третий день Грон, несмотря на усталость после столь бурных ночных ласк, просыпался с первыми лучами солнца и больше не мог заснуть. Эта весна начиналась стремительно, солнце светило ярко, но ему казалось, что на ослепительно голубое небо наползает какая-то зловещая тень. И именно она не давала ему спать. Как бы невероятно это ни звучало — Великий Грон, для многих являющийся символом отчаянной смелости и неукротимой отваги, в одиночку проникнувший за стены занятого горгосцами Акрополя, а потом с боем прорвавшийся сквозь легионы горгосцев к воротам и открывший их для своих воинов, боялся наступающей весны.
Более пятнадцати лет назад Казимир Янович Пушкевич, сын польского шляхтича и воспитанницы Смольного института, внук приват-доцента Киевского университета, волею случая или судьбы ставший офицером НКВД и вышедший на пенсию в звании полковника КГБ, известный всем спецслужбам мира под агентурной кличкой Клыки и собравший под разными псевдонимами мантии почетных членов нескольких всемирно известных университетов, после неравной схватки с бандитами, пытавшимися принудить его отдать им его собственную квартиру, принял смерть в своем времени, в своем теле, в возрасте шестидесяти девяти лет. Перед тем как испустить дух, он, по просьбе своего покойного друга, корейского монаха, которого привел с собой пленником из диверсионного рейда во времена Корейской войны, а потом спас из застенков МГБ, нахлобучил на голову некий головной убор, именуемый Белым Шлемом. Это ли послужило причиной, либо что иное, однако он не попал на тот свет, а очнулся в теле умственно недоразвитого парня по имени Грон, подвизавшегося в качестве мальчика на побегушках в толпе припортовых оборванцев, живущих за счет мелкого воровства и погрузочных работ в большом, по местным меркам, торговом порту, в мире, едва достигнувшем уровня развития древних греков и римлян. В новом для себя мире он прошел тернистый путь, сначала попав в рабство, затем в плен к пиратам, потом странствуя с караваном торговцев, работая сельскохозяйственным рабочим и табунщиком и, наконец, став уважаемым заводчиком лошадей. Однако все это время за ним следили враждебные глаза, и многое из того, что происходило с ним, вовсе не являлось случайностями этого жестокого мира, но было результатом усилий некоей могущественной организации, обладающей тайной, однако наиболее сильной властью в этом мире. Эта организация именовалась Орденом. И в конце концов Грон столкнулся с Наблюдателем Ордена лицом к лицу. Оценив все, что ему удалось узнать, он решил вступить в схватку с Орденом. Собрав войско, стал сначала князем долины, а затем Старейшим князем Атлантора, страны северных гор. Став Старейшим, он получил в руки невиданную власть. Его отряд, не мудрствуя лукаво названный им Дивизией, разросся до нескольких десятков тысяч человек. После чего Орден пришел к выводу, что этого Измененного необходимо остановить, не считаясь уже ни с какими потерями, и бросил в бой сначала кочевников, а потом одновременно армии двух самых могучих государств — Венетии и Горгоса. Грону удалось привлечь на свою сторону кочевников, после чего он вступил в войну с остальными. Во время решительного боя погиб один из высших иерархов Ордена, который руководил этой войной, а в плен попал сам принц горгосцев, командовавший всем экспедиционным корпусом. Это означало конец войне. Горгосцы ушли, а Орден прислал парламентера с предложением объявить перемирие на пять лет.
Грон вздохнул. С тех пор прошло уже почти четыре года, и последнее время его все больше мучили тяжелые предчувствия Сложно представить, чтобы Орден до конца сдержал слово. А это значит, что со дня на день надо ждать удара. Только вот когда точно? И где?
За спиной раздался шорох, Грон обернулся. Толла потянулась на ложе и, распахнув свои огромные глаза, повела по сторонам еще томным со сна взором. Заметив Грона, она улыбнулась, еще раз выгнулась, потягиваясь, и грациозным движением села на кровати. Тут лицо ее нахмурилось, и она встревоженно спросила:
— Что случилось, любимый?
Грон покачал головой и ласково улыбнулся:
— Ничего, просто радуюсь солнечному деньку и тому, что могу провести его с тобой.
Толла несколько мгновений тревожно смотрела на него, но Грон сохранял на лице веселую мину, что, впрочем, было не так уж трудно, имея перед глазами столь великолепный объект, потом расслабилась, тряхнула волосами и тихонько засмеялась. Грон почувствовал, как в сердце ударила мягкая волна восторга. Эта женщина могла по-прежнему свести его с ума одной своей улыбкой. Тут за пологом, закрывавшим арку двери, послышалось торопливое шлепанье босых детских ножек. Грон поспешно накинул на плечи край тоги. Он еще не настолько проникся местными нравами, чтобы предстать нагишом перед собственным сыном. Толла хихикнула. Она частенько подтрунивала над подобными комплексами мужа. По-видимому, она и сейчас собиралась сказать что-то ехидное, но в этот момент полог распахнулся — и пред ними предстал маленький Югор. Увидев, что родители уже проснулись, он восторженно завопил и, вытянув руки, на которых болтался большой тряпичный горный барс, громко возвестил:
— Снезный хотит падаяваться.
Грон шагнул вперед, с серьезным видом погладил барса по пятнистой спинке и произнес:
— Доброе утро, Снежный, как вы провели ночь? Югор прижал игрушку к себе и серьезно заявил:
— Мы пали киепко.
Толла с улыбкой наблюдала за ними. В этот момент раздался крик Лигейи. Толла соскользнула с ложа и подбежала к детской кроватке, стоящей в углу спальни. Лигейя уже стояла на ножках и тянула к ней ручки. Когда мама с дочкой вернулись к своим мужчинам, те уже вовсю возились на ложе. Стоило Лигейе увидеть отца и брата, как комнату огласил еще один радостный вопль. Спустя мгновение на ложе образовалась куча мала из четырех тел. Старая няня, только теперь успевшая подняться по лестнице вслед за шустрым мальчуганом, привалилась к косяку, с улыбкой слушая радостные детские вопли и заливистый смех. Эта семья мало чем напоминала привычные патрицианские семьи, где отец начинает узнавать сына в лицо, только когда тот переходит спать на мужскую половину дома, а дочь, когда принимается подыскивать ей партию для замужества. Те же, кто был перед ней, искренне любили друг друга. На глаза нянечки навернулись слезы, и она, достав амулет Матери-солнца, зашептала над ним страстную молитву. Слишком много она видела на своем веку примеров тому, что счастье мимолетно, а расплата за подаренные им мгновения — слишком велика. Закончив с молитвой, нянечка спрятала амулет и, выйдя в коридор, устроилась на небольшой скамеечке, дожидаясь, когда мальчика можно будет отвести в купальню. Это произошло только спустя полчаса. После завтрака семейство отправилось кататься. Грон посадил Югора в маленькое креслице, прикрепленное к передней луке его седла, а Толла вместе с Лигейей ехала в колеснице, которой управляла Беллона. Франк скакал рядом, его Эмиор был еще слишком мал для таких прогулок.
— Папа, моти, каяблик! — восторженно завопил Югор, указывая на панораму порта, открывшуюся перед ним. Франк усмехнулся:
— Твой сын прав, сейчас это нечастое зрелище.
Грон кивнул. В последнее время морские путешествия стали слишком опасным делом, и купцы все реже снаряжали торговые караваны к другим берегам. На западе рыскали горгосцы, на востоке — венеты, и нужно было нанимать слишком большую охрану, чтобы иметь шансы проскочить. Правда, оставался еще юг, но там были ситаккцы. И хотя они редко нападали на большие караваны, но столь долгий кружной путь требовал слишком много припасов и сулил столь серьезные расходы, что на прибыль можно было не рассчитывать. Так что идти мимо Ситакки имело смысл только в одиночку, в крайнем случае парой, надеясь больше не на силу, а на удачу. Охотники пока еще находились, но их с каждым годом становилось все меньше и меньше. К тому же доходили слухи, что элитийских купцов не очень приветливо принимают в горгосских и венетских городах, а несколько кораблей даже ограбили, убив при этом их владельцев, да и капитанов тоже, а команды продав в рабство. По-видимому, мысли Франка текли в том же направлении.
— Думаешь, работа Ордена?
— Думаю, да. Но это мелочь — нападения на купцов. Так что пока можно считать, что перемирие соблюдается. — Грон усмехнулся. — Кто бы мог подумать, что оно затянется так надолго?
Франк кивнул:
— Ну, ты-то зря времени не терял. Грон вздохнул:
— Боюсь, что они тоже.
Они вернулись во дворец с боем полуденного колокола. После обеда Грон, Франк, Комар и Толла собрались в угловой башне. Все знали, что через несколько дней Грон уедет и за это время им надо было еще очень многое сделать. Но сегодня Грон собрал их как бы на итоговый разговор. Он хотел перед отъездом точно уяснить, как начинается этот год.
Тяжело вздохнув, Грон произнес:
— Ну что ж, друзья, есть ли у кого-то сомнения, что наше перемирие с Орденом подходит к концу?
Все невольно вздрогнули от этого вопроса. Франк ответил за всех:
— Нет.
Несколько мгновений стояла тишина, потом Грон спокойно попросил:
— Я хочу, чтобы каждый из вас проанализировал все, что он знает с этой точки зрения, и ответил мне, что, по его мнению, Орден уже предпринял против нас — Он сделал паузу. — Это были слишком спокойные годы, друзья, и волей-неволей мы расслабились, а потому мы вполне могли этой весной что-то упустить. Что-то, что показалось случайностью, не заслуживающей ни вашего, ни моего внимания. Для нас сейчас очень важно узнать, что они собираются предпринять. Угадать направление удара, который они готовят.
Некоторое время все молчали, потом Франк окинул всех спокойным взглядом и негромко произнес:
— Море.
Комар встрепенулся:
— Видимо, да, венетские галеры и горгосские триеры рыскают у самых берегов, и даже каботажные капитаны испытывают страх, выходя в море. К нам еще захаживают купцы из Тамариса или с Аккума, реже венеты, но наши даже не рискуют собирать караван. — Он помолчал. — Я слышал, несколько человек хотят сговориться с капитанами венетских торговцев и попытаться проскользнуть через ситаккские воды. Но мало кто верит, что у них что-то получится. Франк добавил:
— Горгосцы разграбили несколько рыбацких деревень, и теперь даже рыбаки не часто рискуют выйти в море.
Комар подтвердил:
— Цена на рыбу на базаре взлетела до немыслимых высот. — Он возмущенно фыркнул. — Когда вы видели, чтобы корзинка белогрудки стоила целых два золотых? Да сейчас на рыбе можно озолотиться.
Грон усмехнулся:
— Может, мне со своими кораблями заняться ловом рыбы?
Заодно и денег заработаю.
Все рассмеялись, и это несколько сняло напряжение, повисшее в комнате. Вдруг Грон повернулся к Комару и спросил:
— Как скоро ты сможешь узнать имена тех купцов, что собирались договариваться с венетами?
Комар насторожился:
— К вечеру, а что?
Грон сделал неопределенное движение рукой:
— Так, есть одна мысль, но мне надо знать, как у них дела с деньгами.
Все недоуменно смотрели на него. Грон рассмеялся:
— Просто я хочу получать деньги, ничего не делая. В моем мире это называется страховка. — И, насладившись зрелищем недоуменных лиц, пояснил: — Мы заранее берем определенную сумму денег, скажем, пятую часть стоимости груза, корабля и какую-то часть тех денег, в которые они оценят свои жизни. Если плавание пройдет успешно, то деньги остаются нам, но если нет — мы выплачиваем всю сумму.
Комар некоторое время смотрел на Грона, потом замотал головой:
— Абсурд! Сейчас нет почти никаких шансов на то, что они проскользнут. Так что мы только потеряем деньги. А потом, если все наладится, кто захочет просто так отдавать свои деньги?
Грон усмехнулся:
— Ты не совсем прав. Сейчас мы, скорее всего, действительно потеряем деньги. Но при нормальной обстановке у нас не так много шансов уговорить купцов расстаться с деньгами на подобных условиях. К тому же, если они поплывут на венетских кораблях, расходы будут не так высоки, только на возмещение стоимости груза и суммы, в которую будет оценена жизнь самого купца. Кроме того, чуть позже я тебе расскажу, что такое отлаженная страховка, и кое-что еще. Для начала надо показать, что это работает, отладить механизм и создать ажиотаж, а начать получать денежки можно, когда прижмем горгосцев. Мы же в любом случае скоро ими займемся. Комар задумчиво кивнул:
— Что ж, можно попробовать. Но все равно я думаю, что, когда серьезная угроза спадет, число желающих платить за это деньги сильно сократится.
Грон покачал головой:
— Не думаю, что так уж сильно. Ты недооцениваешь силу привычки. К тому же всегда есть опасность налететь на рифы, попасть в сильный шторм, да мало ли еще. — Он махнул рукой. — К тому же пираты. Так что… — Грон усмехнулся, — это работало в моем мире, и, можешь мне поверить, я знаю, как заставить это работать здесь. Ну да ладно, какие еще идеи?
Они закончили, когда солнце уже село. Комар еще порывался что-то сказать или спросить, но Франк двинул его локтем под ребро и выразительно скосил глаз в сторону Толлы, которая, улыбаясь, смотрела на Грона. Комар запнулся на полуслове и торопливо поднялся.
Когда они ушли, Толла встала, распустила волосы, и, подойдя к Грону, опустилась к нему на колени, и прижалась. Тот обнял ее. Толла замерла, а потом еле слышно произнесла:
— У меня большие планы на сегодняшнюю ночь, любимый.
— Такие же, как и на предыдущую? — улыбнулся Грон. Она мотнула головой, хлестнув его своими роскошными волосами.
— Больше.
И вдруг замерла. Грон некоторое время молча обнимал ее, потом почувствовал, как ему на грудь упала слеза. Он осторожно отстранил лицо жены и повернул к себе:
— Что с тобой, малыш?
Дрожащими губами она тихо произнесла:
— Ох, Грон, что бы дальше с нами ни было, я благодарна богине, что она подарила мне встречу с тобой.
Грон несколько мгновений молча смотрел в ее наполненные слезами глаза, потом губами высушил их и произнес:
— Что бы дальше с нами ни было, запомни одно: я приду за тобой, за вами даже в Мир мертвых. — Он помолчал и неожиданно севшим голосом закончил: — Ты только дождись меня, ладно?
Грон выехал на рассвете. Его немного шатало в седле. Со вчерашнего вечера он ни на минуту не сомкнул глаз. Когда он вспоминал прошедшую ночь, то ему вдруг пришла в голову мысль, что Толла, кроме всего прочего, постаралась сделать его импотентом на ближайшие семь лун. Что ж, ей это полностью удалось в моральном плане, вряд ли какая еще женщина сможет теперь его удовлетворить, и почти удалось в физическом. К полудню он понял, что если не поспит, то вряд ли когда доберется до Корпуса, как теперь именовалась изрядно разросшаяся Дивизия. Сначала Грон намеревался уже к полудню добраться до первой курьерской заставы, где его должен был ждать эскорт из «ночных кошек», но быстро понял, что после такой бурной ночной жизни, продолжительностью в целую четверть, вряд ли сумеет доехать даже завтра к вечеру. Если хоть немного не отдохнет. Он пропустил мимо какого-то суматошного курьера, бросившего на него испуганный взгляд и судорожно подхлестнувшего лошадь, потом, воровато оглянувшись, не заметит ли кто, что Великий Грон собирается среди бела дня завалиться спать, свернул с дороги и спустя полчаса въехал под сень известной ему еще со старых времен, но совершенно незаметной с дороги рощицы. Когда он миновал первые деревья, то облегченно вздохнул и похвалил себя за то, что принял решение оставить эскорт на первой курьерской заставе от Эллора. Такие заставы он устроил еще в первый год после войны, так что любое известие теперь проделывало путь от Герлена до Эллора за неделю. А срочные переносились голубями всего за пару дней. К тому же участок от Герлена до Фарн уже был оборудован гелиотелеграфом, который использовался и для передачи частных и коммерческих сообщений, что приносило неплохие деньги и должно было принести средства для завершения строительства линии до самой столицы. Хорошо бы он сейчас выглядел в глазах бойцов. Великий, Железный и Непобедимый — еле живой после ночи с женщиной. Грон усмехнулся и, морщась, сполз с седла. Здесь, в самом центре рощицы, была премиленькая полянка с сонной травой, а у дальнего конца лощинки сочился между камней Родничок, стекавший в каменную выемку, за долгие века выдолбленную водой в грубом валуне. Этакий райский уголок для влюбленных. Правда, добраться сюда можно было только пешком или верхом на такой твари, как Хитрый Упрямец, а элитийские девушки не имели привычки трястись в седле или часами топать по солнцепеку. К тому же подобных райских уголков было сколько угодно и гораздо ближе к обитаемым местам или к самой дороге, так что, судя по всему, сюда никто никогда не заглядывал. И если бы не его привычка в бытность десятником базарной стражи гонять своих ребят по самым глухим и непролазным местам, он вряд ли бы сам узнал о существовании этого места. Расседлав и стреножив Хитрого Упрямца, Грон раскатал плащ под кряжистым дубом и, прикинув, где будет солнце часа через два, улегся точно на это место.
Ну, конечно, он проспал. А может, просто его хранили местные боги. Когда Грон проснулся, уже почти совсем стемнело. За пять зимних лун он отвык спать на земле, и потому все тело ломило, а голова от долгого сна на солнцепеке была тяжелой. Грон сполоснул лицо, но потом решил, что этого мало, и искупался в чистой ледяной воде. Стало немного легче. Он оседлал Хитрого Упрямца, с усмешкой подумав, что упражнения, подобные тем, которыми ему пришлось заниматься последнюю четверть, вполне могут загнать в гроб гораздо эффективнее, чем все усилия Ордена. Но это была скорее ироничная, чем тревожная мысль. Он чувствовал себя пока еще не совсем в норме, а потому решил идти пешком, ведя Хитрого Упрямца в поводу. Тот, конечно, мог даже в кромешной тьме пройти по почти отвесному склону, однако Грон пока не был готов при этом болтаться в седле, стиснув коленями конские бока и вцепившись в узду, — Хитрый Упрямец всегда двигался с полным презрением к комфорту всадника. Он считал, что всадник должен быть достоин его и раз уж сел ему на спину, то как там удержаться — это его проблемы.
Они двинулись в путь. Грон сразу круто забрал влево, решив срезать путь через знакомую ему лощину. Через пару тысяч шагов почва под ногами стала более мягкой. Это означало, что они начали спускаться в лощину. Цоканье копыт Хитрого Упрямца стало почти неслышным. Грон брел за Хитрым Упрямцем, стараясь не споткнуться о корень, как вдруг конь остановился и еле слышно всхрапнул. Это было столь неожиданно, что Грон чуть не налетел на его круп. Обычно именно так Хитрый Упрямец предупреждал его о таящейся впереди опасности, и еще не было случая, когда он ошибся. Грон несколько мгновений стоял, тупо уставясь на лошадиный хвост. С тех пор как стратигом стал Франк, местные систрархи с помощью стратигария хорошо почистили страну. И хотя нельзя было сказать, что разбойников не осталось совсем, но так близко от столицы… Грон и его конь, пятясь, отошли назад, после чего Грон завязал поводья на луке седла и показал Хитрому Упрямцу кулак. Тот недовольно фыркнул, но, когда Грон скользнул в темноту, остался на месте.
Нет, за пять зимних лун он действительно потерял форму. Пока Грон подбирался к небольшому костерку, горевшему на узкой поляне в середине миртовых зарослей, он трижды хрустнул веткой, пару раз вляпался рукой в чей-то помет и один раз вынужден был подняться в рост, чтобы перебраться через поваленный ствол дерева. Однако, как бы там ни было, вскоре он сидел в кустах и, чуть отвернув голову в сторону, чтобы пламя костра не слепило, напряженно вслушивался в перебранку у костра.
— Едет, едет! Где он едет?! От столицы досюда десять миль. Если он выехал поутру, куда он мог деться? — Этот грубый и сиплый голос принадлежал дюжему волосатому мужику с торчащими во все стороны длинными космами. Ему ответил более тонкий голос:
— Я сам обогнал его за пару миль до поворота. — Голос дрогнул. — Когда он глянул на меня, у меня аж мурашки пошли по коже. — Голос сделал паузу. — Говорят, он может голыми руками придушить горного барса, и не одного. А свою крепость на севере он основал именно там, где за один день изничтожил сотню горных барсов. Местный князь отдал ему долину, надеясь, что барсы его сожрут, а он их всех передушил и основал там свою крепость, куда стали стекаться все разбойники и убийцы. И сейчас он навевает страх на все горы.
Грон невольно улыбнулся. Он уже не раз слышал о себе похожие легенды. И, честно говоря, в том, что к нему в Корпус поступали люди, у которых за плечами была не очень добропорядочная биография, была изрядная доля истины. Грон давал им еще один шанс. Что, впрочем, не все правильно понимали, к своей собственной беде. Корпус жестоко расправлялся с теми, кто позорил его имя.
— Кончай болтать. От пяти арбалетных болтов не спасет никакое умение. Если он действительно проедет здесь, то мы его прикончим, а если нет, то, значит, боги выкинули ему нужные кости и у твоего хозяина не будет причин быть нами недовольным.
— Господин Алкаст сказал, что заплатит остальное, если только увидит его голову, — обиженно произнес тонкий голос. В ответ собеседник звучно рыгнул и заворчал:
— Коли так, то пусть сам на него и охотится. Немного найдется людей, кто рискнет пойти по следу Великого Грона.
Собеседники замолчали. Некоторое время был слышен только треск угольев, потом послышался хруст сучьев, и на поляну вывалился еще один мужик. Шмякнувшись у костра, он протянул руки к огню и хрипло буркнул:
— Замерз.
Сиплый мужик, по-видимому являвшийся вожаком, недовольно спросил:
— Ты че приперся? Тот отмахнулся:
— Да ладно, он явно вернулся или поехал по другой дороге. За это время оставшиеся две мили можно на пузе проползти, а этот сопляк говорит, что он ехал на лошади.
Грон задумался. То, что Алкаст, исчезнувший во время штурма Эллора, выплыл из небытия, лишний раз подтверждало, что ситуация начинает обостряться. Хотя, судя по тому, каких он набрал исполнителей, сомнительно, что его нападение непосредственно связано с планами Ордена. Эти тупицы вряд ли способны на большее, чем стянуть и прирезать крестьянского кабана. Похоже, их всего пять или шесть человек, не считая того хлипкого, но надо было проверить. Грон скользнул в темноту. К восходу луны он знал расположение всех семерых. Трое торчали в расщелине, выходящей на Пивиниеву дорогу, со взведенными арбалетами, двое и курьер сидели у костра, и оба их арбалета были разряжены, а один торчал с лошадьми на опушке рощицы у противоположного края лощины. Грон отполз к Хитрому Упрямцу, отдышался, в очередной раз уже привычно прокляв и пять зимних лун, и тяжелую последнюю четверть, потом проверил оружие и снова скользнул в темноту.
Первым делом он покончил с лошадиным сторожем. Это оказалось непросто. Он трижды замирал, дожидаясь, когда встревоженные лошади прекратят возбужденно фыркать и переступать ногами, пока подобрался на дистанцию броска ножа. Однако сторож, похоже, был полным валенком в лошадях, потому что, когда рослый жеребец попытался встревоженно куснуть его за плечо, выругался и заехал ему кулаком по морде. За что и был наказан. Уж чего-чего, а попасть ножом в цель с десятка шагов Грон сумел бы даже после недельного поноса и с завязанными глазами. К тому же он решил не рисковать и метнул нож в грудь, а не в голову. Следующими были трое в расщелине. Однако когда Грон покончил с ними, его начало одолевать беспокойство. Он внимательно осмотрел арбалеты. Это были самоделки, причем слишком дрянные, чтобы из них можно было попасть в движущуюся мишень дальше чем на десяток шагов, да и то при большой удаче. Плечи луков были из недостаточно высушенного дерева, тетива из сырой бычьей кожи. По его мнению, эти грубые поделки скорее были предназначены для того, чтобы убедить самих стрелков, что они смогут что-то сделать, чем действительно представляли для него какую-то угрозу. Даже если бы он ехал по дороге, ничего не зная о засаде. Единственное, на что они были действительно годны, — это грозно выглядеть издали. Он внимательно осмотрел тела стрелков. Вряд ли они когда раньше занимались стрельбой. На руках не было характерных мозолей, да и пальцы были слишком грубые и закостенелые, чтобы суметь произвести мягкий спуск. С этой засадой явно было что-то не то. Он несколько минут напряженно размышлял, потом решил изменить свой первоначальный план. Вообще-то он намеревался просто выскочить к костру и скрутить всех троих, чтобы потом попытаться разговорить главаря и второго бандита. Поскольку с «хилым» он собирался потолковать попозже и гораздо подробнее. Но сейчас он пришел к мнению, что, пожалуй, не стоит долго торчать на свету.
Когда он подобрался к костру, оба бандита валялись на шкурах, а «хилый» старательно подкладывал хворост в костер. Пламя взметнулось слишком высоко, и вожак недовольно заорал:
— Ну ты, хиленыш, я тебе руки пообломаю, ты что, не видишь, люди спать улеглись? Ну-ка притуши костер!
Тот сглотнул и пробормотал:
— Я… боюсь темноты. Вожак свирепо вскинулся:
— Тебе что сказано, гаденыш!
Грон подобрался. Этот парень явно знал что-то, что не было известно вожаку. Вожак тем временем засветил парню по щеке с такой силой, что тот повалился на траву и, ругаясь, начал вытаскивать из костра и тушить горящие головни. Через пару минут на поляне стало заметно темнее, и Грон решил, что время пришло. Он с резким выдохом метнул два сюрикена и бросился вперед. На третьем шаге он засветил «хилому» кулаком по горлу (в отличие от удара ребром ладони, при таком ударе вероятность летального исхода существенно меньше) и, подхватив на плечо обмякшее тело, скорее не услышав, а почувствовав хлопок тетивы настоящего боевого арбалета, не останавливаясь, отпрянул в сторону. Влетев в чащу, он сбросил с плеча «хилого» и резко развернулся, привычно зажав пальцами сюрикены. Два бандита громко вопя, отползали от костра, зажимая на ногах широкие порезы, сделанные сюрикенами, а у самого костра, на том самом месте, где он почувствовал хлопок тетивы, из пожухлой прошлогодней травы торчал кончик арбалетного болта, ушедшего в землю по самое оперение. Грон прикинул направление. Видимо, стреляли с дерева. Но сколько было стрелков? Он несколько мгновений раздумывал, а потом решил рискнуть. За прошедшее время первый стрелок никак не успел перезарядить арбалет, так что если их больше — второй будет вынужден выстрелить сразу. Грон выскочил на поляну и скользящим шагом двинулся к поскуливающим бандитам. Он шел, всей спиной ощущая напряженный враждебный взгляд. Бандиты ошарашенно и испуганно пялились на него. Когда, по его расчетам, стрелок должен был бы перезарядить свой арбалет, Грон слегка сдвинулся в сторону. Ему совсем не хотелось, чтобы стрелок, промазав по нему, попал в одного из бандитов. Наконец он дождался. Новый хлопок тетивы. Грон метнулся вбок и бросил взгляд в том направлении, откуда раздался звук. На фоне звездного неба четко отпечатался силуэт высокой ели. Грон кувырком выкатился с поляны и стремительно метнулся в чащу. Спустя несколько минут он был под елью. А еще через минуту стрелок, оказавшийся дюжим мужиком, — судя по наголо обритой голове, бывшим, а может, и настоящим реддином, — мешком лежал у корней дерева.
Рассвет Грон встретил на поляне. Все четверо пленников, хорошо увязанные, молча смотрели, как он неторопливо уплетал найденные в одном из мешков лепешки и холодное вареное мясо. Когда Грон окончил трапезу и повернулся к ним, два бандита заерзали. Грон несколько минут молча рассматривал их всех, а потом негромко вопросил:
— Ну? — подождал несколько мгновений, потом, лениво растягивая слова, произнес: — Я вижу, вы никогда не слышали, КАК я задаю вопросы. — Он сделал угрожающую паузу. — Что ж, кому-то из вас не повезет первым.
Бандиты, как он и предполагал, не выдержали. Оба торопливо, перебивая друг друга, заговорили, вываливая на Грона ворох практически бесполезной информации вперемежку с мольбами и горячими заявлениями о том, что они-то совершенно не собирались делать Великому Грону ничего плохого, поскольку всю жизнь являются его горячими сторонниками. Наконец Грону это надоело. Он исподтишка посмотрел на «хилого», время от времени бросающего взгляды на презрительно улыбающегося «реддина» и, подобно ему, упрямо стискивающего губы. Грон понял, что добиться чего-то от «реддина» будет непросто. А он не собирался здесь надолго задерживаться, но если на примере «реддина» показать «хиляку», что происходит с особо упрямыми, то с ним уже разговор пойдет гораздо легче. Он вздохнул и, буркнув:
— Хватит, заткнитесь, — повернулся к «реддину»: — А теперь я хочу узнать, что хочешь сказать мне ты?
Улыбка у «реддина» на лице помертвела, он уставился в глаза Грону и, видимо прочитав в его глазах свой приговор, гордо вскинул голову и произнес:
— Я умру, Измененный.
Грон усмехнулся, услышав из его уст столь четкое подтверждение того, что это покушение имеет отношение к Ордену, потом деланно тяжело вздохнул и ответил:
— Если бы ты знал, парень, как это для тебя будет мудрено. Прошло три часа. Грон подъехал к курьерской заставе и, бросив поводья подбежавшему коноводу, жестом подозвал выскочившего на крыльцо командира десятка «ночных кошек». Указав на дорогу, он отрывисто приказал:
— Милях в восьми отсюда есть поворот. На самом повороте у левого склона — расщелина. Пошли пятерых. Там лежат четверо связанных. Один из них к вашему приезду, возможно, будет мертв. Но если он еще будет жив, постарайтесь с ним поаккуратней. Он знает много интересного. — И Грон спокойно закончил: — Всех доставить к лейтенанту Смурату.
Командир коротко кивнул и мгновенно исчез внутри домика заставы. Через несколько мгновений из дверей вылетели пятеро бойцов и, вспрыгнув на лошадей, на рысях выскочили за ворота. Грон усмехнулся. Да, видно, эти ребята, в отличие от него, не теряли времени зря. Он тряхнул головой и пошел к двери. На мгновение возникла мысль захватить «хилого» с собой, он так и не успел вытянуть из него все, что тот знал, но отбросил ее.
Конечно, Смурат это не Яг и не Слуй, но и он не даром ест свой хлеб, и потом Грону надо было торопиться. Судя по тому что он уже успел узнать, нынешнее лето будет очень непростым И многое зависело от того, что он успеет сделать, прежде чем схватка развернется в полную силу.
Спустя два часа Грон выехал из ворот на свежем коне, ведя в поводу Хитрого Упрямца и еще одного, заводного. До того как откроются все перевалы, оставалось еще около полулуны, и он намеревался успеть в крепость Горных Барсов не позднее чем через луну после Дня весеннего поцелуя, когда Мать-солнце и Отец-луна равняют свою власть и делают день равным ночи. А для этого надо было поторопиться.

Грон выехал из-за выступа скалы и придержал коня. Перед ним лежал Герлен. До крепости было еще около двух часов пути, но по сравнению с тем, сколько он уже проехал, это были уже семечки. Грон вздохнул полной грудью. Эллор был местом, где жила его семья, и там ему, конечно, было хорошо. Но именно здесь он чувствовал себя дома. В Атланторе. В крепости Горных Барсов, в Восточном и Западном бастионах, и особенно здесь, в Герлене. Грон глубоко вдохнул свежий, пахнущий морем воздух и тронул коня.
Оставшаяся за спиной дорога была достаточно тяжела, но небесполезна. С первого же привала он стал приводить себя в порядок, устраивая сначала трехминутные, а потом и более длительные спарринги с бойцами. Сначала он уставал даже от пятичасовой тряски в седле, но через пару дней уже вошел в ритм и спокойно проводил в седле по семь — десять часов в день. К исходу второй четверти они достигли Фарн, где его ждало сообщение, пришедшее по гелиографу за день до их прибытия, в котором говорилось, что начальник кузнечных цехов Угром просит Великого Грона прибыть в долину Баргот. Пришлось сделать крюк и заехать, куда просили.
Угром встретил его в воротах нового кузнечного цеха. Когда Грон спрыгнул с коня, Угром крепко облапил его, а потом, загадочно улыбаясь, поманил за собой:
— Пойдем, у меня для тебя сюрприз.
Он отпер дверь в небольшую комнату, служащую ему рабочим кабинетом. Грон невольно замер на пороге. У дальней стены на нескольких крючках висел полный доспех, состоящий из шлема с полуличиной, брамицы, кирасы и кольчужных рукавов со стальными манжетами, стальных ножных щитков и кольчужной юбки. Угром гордо смотрел на него.
— Это седьмой вариант. В нем можно даже бороться. Уже пробовали.
Грон подошел поближе и придирчиво осмотрел поверхность, потом достал кинжал и попробовал острием прочность кольчужной сетки, а затем сильно ударил в грудь. Доспех отозвался густым глубоким звоном. Угром возбужденно пояснил:
— Бесполезно. Даже топор проникает только на палец. Самый страшный для него — прямой удар копьем на всем скаку, но обрати внимание на угол наклона передней пластины кирасы. Надо очень постараться, чтобы нанести прямой удар.
Грон кивнул:
— Молодец. — Он посмотрел на Угрома, в глазах которого прыгали хитрые чертики, и добавил: — Но, как мне кажется, это не все, чем ты собираешься меня сегодня удивить.
Угром довольно засмеялся:
— Ничего-то от тебя не скроешь, Грон. — И торжественно произнес: — Только в этом цеху я могу делать пять таких доспехов в день.
Грон удивленно посмотрел на него и попросил:
— Объясни.
Угром возбужденно замахал рукой:
— Пошли, сам увидишь.
Они вышли во двор и прошли к громаде кузни, прилепившейся к скале у искусно сложенной из каменных глыб плотины с водяным колесом, ось которого, представлявшая собой мореный четырехугольный брус со стороной почти в четыре ладони, проходила сквозь боковую стену цеха. Когда они вошли внутрь, Угром тут же направился к огромному сооружению, по виду напоминающему механический молот, но намного более громоздкому. Грон подошел ближе и понял, что это явно не молот. Баба «молота» была изрезана какими-то выемками и выступами, а формой он напоминал вытянутый прямоугольник. Угром придирчиво осмотрел сооружение, провел рукой по тускло блестевшей наковальне, идеально ровной, но почти совпадающей с молотом по ширине и длине, и, повернувшись, поманил Грона за собой. Они отошли к дальней стене. Угром достал из кармана что-то напоминающее беруши и протянул Грону. Тот уже догадался, что сейчас произойдет, но решил не лишать Угрома момента триумфа. Они вставили беруши в уши, потом натянули еще тугие меховые шапки с ушами и завязали их под подбородком. Наконец Угром с побледневшим лицом протянул руку и два раза ударил в колокол. Звона почти не было слышно, но по тому, что каменный пол под ногами стал слегка вибрировать Грон понял, что рабочие открыли заслонку плотины. Угром еще больше побледнел и взялся за рычаг. Рывок. Грон, не отрываясь смотрел на пуансон. Тот дрогнул, на мгновение как бы завис, потом рухнул вниз по направляющим, быстро набирая скорость. От удара стены цеха вздрогнули, а над полом пронесся вихрь пыли, выбитой из самых укромных уголков. К рухнувшему пуансону подбежали несколько рабочих и поймали цепи, сброшенные вниз с блока, прикрепленного к потолку. Сноровисто подцепив их крюками за угловые петли, рабочие отбежали назад. Угром потянул другой рычаг, и цепи начали медленно натягиваться, пуансон медленно и величаво пополз вверх. Они подошли к матрице. Б ее углублениях лежали четко вырубленные заготовки для доспеха. Остатки металлического листа, который Грон и принял за наковальню, валялись на полу. Угром, уже сняв шапку и вытащив беруши, что-то возбужденно говорил Грону. Тот усмехнулся, сделал знак подождать и в свою очередь вытащил из ушей затычки. Бросив шапку с берушами какому-то рабочему, он спросил:
— Сами придумали?
— Пришлось, — усмехнулся Угром, — когда при первом испытании у половины рабочих кровь из ушей пошла.
Грон еще раз окинул взглядом сооружение.
— И сколько у нас таких установок?
— Пока одна, — оживленно заговорил Угром, — самое сложное было угадать с массой молота. Слишком легкий не вырубал детали, а слишком тяжелый — плющил и металлический лист, и наковальню. — Он с гордостью кивнул на пуансон, все еще медленно ползущий наверх: — Этот тоже плющит заготовки, но немного, так что получается еще и ковка.
— И долго угадывали? — полюбопытствовал Грон. Угром довольно засмеялся:
— Да, в общем, нет. Вообще-то это идея Улмира. Ты как-то рассказывал ему о штамповке, ну он и решил, что стоит попробовать приспособить это дело к производству доспехов. — Угром довольно захихикал. — Вообще, в этом его Университете довольно толковые ребята, так что молот они сразу сделали с возможностью изменения веса. — Он ткнул пальцем вверх: — Там есть несколько штырей с гайками, на них просто надеваешь по одной металлические пластины и крепишь. Так что нужный вес подогнали довольно быстро.
Грон посмотрел на поднятый к потолку пуансон:
— Пожалуй, мне стоит заскочить в Университет. Интересно, что они там еще понапридумывали?
До Университета Грон добрался всего за четверть. Они подъехали к воротам на вечерней заре. Студенты уже оттрапезничали, и с внутреннего двора раздавался шум и веселый смех. Грон подъехал вплотную к створкам и, не слезая с коня, пнул сапогом в окованные бронзой ворота. Некоторое время ничего не происходило, потом из-за калитки раздался веселый голос:
— В такой поздний час добрые люди не ездят. Иди-ка ты дальше, странник. В деревне есть трактир, в нем вино, а подают его пухлые и добрые служанки. Что тебе делать ночью в сей обители науки, где угрюмые студенты все дни, а особенно ночи с голодной страстью грызут твердый камень науки?
Грон расхохотался:
— Открывай, угрюмый, мой желудок переварит любой камень. Да пошли за ректором. Пусть передадут, что приехал тот, перед кем так или иначе открываются все запоры в этой стране.
За калиткой раздался удивленный возглас, потом послышались торопливые шаги, чей-то голос придушенно-изумленно воскликнул:
— Понял! — И калитка медленно распахнулась.
Улмир встретил его на пороге учебного корпуса. Грон спрыгнул с коня и шагнул к другу. Они обнялись, потом Грон хлопнул его по плечу и весело сказал:
— Ну давай, вожак грозной стаи угрюмых студентов, рассказывай, что вы еще тут напридумывали.
Грон покинул Университет только через четверть. Он был слегка ошеломлен тем, насколько быстро питомцы Улмира впитывали и переваривали знания. Им пока не хватало фундаментальной базы, и он клятвенно пообещал Улмиру, что приложит все усилия, чтобы поскорее закончить давно обещанные Улмиру учебники по физике и математике. И сейчас ломал голову, прикидывая, как умудриться это сделать. А Улмир с жаром принялся за воплощение идеи, которой Грон собирался было в ближайшее время заняться лично. В его мире это называлось крекингом. Им предстояли морские бои, а есть ли у боевых кораблей, как и у всего, что изготовлено из дерева, более страшный враг, чем огонь? Он рассчитывал развернуть производство зажигательных бомб для катапульт, но для этого ему было необходимо научиться выделять из местной нефти, которую здесь называли земляным маслом, верхние фракции. Врубившись в идею, Улмир заверил его, что через пару лун они уже смогут собрать первый вариант установки. И после того, что Грон увидел в Университете, у него не было причин не доверять заявлению его ректора.
В крепости Горных Барсов Грон задержался всего на полчетверти. Гагригд сделал уже шестой выпуск Академии, и Грон, по традиции, провел торжественную церемонию. В Корпусе все было в порядке. Одновременно с выпуском в дивизиях прошли торжественные прощания с ветеранами. Два года назад они приняли решение ограничить срок службы для рядовых и сержантов пятью годами, так что в некоторых местностях уже сформировались землячества ветеранов Корпуса. Финансовые дела также были в порядке. С тех пор как Грон внедрил долевое участие в реализации проектов двойного назначения, вроде того же гелиографа или организации книгопечатания, у дверей корпусного казначея всегда была очередь из купцов и Всадников, горящих желанием вложить денежки в задумки самого Великого Грона. У всех был перед глазами неслыханный успех систрарха Фарн, разбогатевшего на доходах от гелиографа. И никому было невдомек, что тот согласился вложить деньги в эту безумную идею, когда кинжал Яга уже прорезал кожу на его яйцах.
Грон заменил в крепости Горных Барсов десяток эскорта и отправился дальше. Ребятам, проторчавшим полгода на вольных хлебах и в безопасности, надо было вновь дать почувствовать вкус боя. На лето Корпус почти в полном составе покидал зимние квартиры и уходил в лагеря, отряжая около половины своих воинов на патрулирование в степи. За последние пять лет очень много вольных земледельцев переселилось в степь, и распаханные земли простирались от предгорий уже почти на пять дней пути всадника. Степнякам это не нравилось, и они частенько устраивали мелкие стычки, но на большую войну пока не шли. Корпус научил их уважению к себе.
Грон оглянулся на следовавший за ним десяток и, дав шенкеля Хитрому Упрямцу, пустил коня легкой рысью. Десяток молча следовал за ним. Когда они съехали с горной дороги, ворота Герлена отворились и навстречу выехало около трех десятков воинов. С последнего поста гелиографа, который они миновали полчаса назад, передали, что Грон на подходе, и Яг, по совместительству выполнявший обязанности командира гарнизона, выехал навстречу с почетным эскортом.
Они встретились в ста шагах от ворот. Некоторое время оба просто смотрели друг на друга, и Грон почувствовал, как на сердце разливается теплая волна. Как-то так получилось, что за последнее время они с Ягом сделались особенно близки. Сиборн, Дорн, Ливани и остальные были в отдалении, занимаясь важными делами или командуя войсками, и только Яг находился при Гроне неотлучно, постепенно становясь как бы его тенью, занимаясь самыми грязными делами, зная почти все его тайны и всегда вовремя подставляя Грону свое могучее плечо. Грон спрыгнул с коня и шагнул к спешившемуся Ягу. Они обнялись, и Яг прошептал ему на ухо:
— Добро пожаловать домой, Грон. — И оба знали, что это было правдой.
На следующий день Грон в сопровождении капитана Гамгора отправился на верфи. Первая встреча Грона и капитана произошла около пятнадцати лет назад. В год, когда Грон только появился в этом мире. Именно на его корабле он пытался уплыть с Тамариса и именно с ним принял свой первый морской бой. Грон уже почти забыл о том случае, как вдруг одним осенним вечером в ворота Герлена постучали несколько человек и сказали, что они хотят видеть Грона из Тамариса. Часовой недоуменно уставился на них, но с привычной четкостью доложил по команде. Информация быстро дошла до Яга, и он распорядился пропустить посетителей. Когда Грон вышел к ним, стоявший впереди несколько мгновений всматривался в его лицо, потом торжественно кивнул, и все прибывшие опустились перед Гроном на колени. Когда окончилась немая сцена и Грон поднял старшего с колен, тот гордо вскинул голову и торжественно произнес:
— Мы выполнили свое обещание, и теперь у каждого из нас есть сын, носящий одно из твоих имен. Мы счастливы, что ты жив, и готовы служить тебе по клятве рода.
Все они давно уже прошли «давильный чан» и почти все стали капитанами боевых кораблей. А сам Гамгор второй год обучал команды тонкостям морского боя и был как бы заместителем Грона по флоту.
Верфи помещались в небольшой бухте, укрытой за мысом, отделявшим залив, в котором располагалась крепость Герлен. Бухта была со всех сторон окружена скалами. Так, что ее невозможно было увидеть ни со стороны моря, ни с суши. Когда они въехали в кольцо скал и холмов, окружавших бухту, Грон невольно ахнул. Среди десятка небольших остовов юрких унирем, собранных на береговых стапелях, и полудюжины таких же, но почти законченных и болтающихся у самого берега, на дальнем конце ряда возвышался большой двухпалубный красавец с двумя мачтами, которые пока, правда, имитировали два длинных обрубка бревна.
— Ну как? — усмехнувшись, спросил Гамгор. Грон покачал головой:
— Все как сговорились преподносить мне приятные сюрпризы. Гамгор грустно усмехнулся:
— Все гораздо проще, Грон. В воздухе пахнет бурей, причем страшной, и все это чувствуют. Раньше мы бы просто попытались забиться поглубже в щель и переждать, пока грозу пронесет, молясь о том, чтобы нас поменьше зацепило. Но ты приучил Корпус и Атлантор к мысли, что можно побороть бурю. И все мы решили идти с тобой. А потому… — он улыбнулся и кивнул в сторону корабля, — мастер Смигарт, например, последнюю луну спал всего по два часа в день.
Они как раз подъехали к кораблю. Грон спрыгнул с седла, резво взбежал по перекинутым с земли мосткам на палубу и крепко стиснул в объятиях выскочившего из чрева корабля невысокого, сухого старичка, который и был тем самым мастером Смигартом.
— Спасибо, отец, не ожидал.
Старичок расплылся в дурацкой улыбке, а в его глазах сверкнули слезы.
Они облазили корабль снизу доверху. Смигарт, настороженно поблескивая глазами, виновато объяснял, что вот тут пришлось сдвинуть крепления мачты, а тут изменить число гребных мест, поскольку испытания на модели показали, что в противном случае «центральный корень» корабля, как они называли центр тяжести, оказывался слишком высоко. Грон торопливо кивал, а когда они выбрались наружу и спустились на песок, задал вопрос, все время вертевшийся у него на языке:
— За какое время вы строите один такой корабль? Мастер Смигарт бросил испуганный взгляд на Грона и, смущенно потупившись, ответил:
— На этом корабле работают две бригады мастеров, которые мы используем для постройки одной униремы. — Он чуть помолчал и закончил: — И этот корабль мы почти закончили за две луны. — Тут он виновато развел руками, но потом поспешно добавил: — Конечно, второй пойдет легче. Я думаю, уложимся в полторы луны.
Грон задумчиво потер подбородок:
— А унирему вы делаете чуть больше двух четвертей… — Он повернулся к Гамгору: — Мне нужно больше таких кораблей. Пусть бригады, которые заканчивают униремы, переходят на строительство этих кораблей. — Потом окинул взглядом сбежавшихся отовсюду мастеров и обратился к корабельному мастеру Смигарту — Вы сотворили прекрасный корабль, уважаемый Смигарт, и я надеюсь, что вы предоставите мне возможность бросить в бой эскадру таких кораблей не позже чем через две луны.
Когда они возвращались в Герлен, Гамгор заметил:
— Похоже, в ближайшие две луны я не смогу отыскать на верфях ни одного спящего человека.
Весь вечер Грон просидел, зарывшись в карты, перечерченные с карт купцов и морских разбойников и сильно уточненные за последние три года экипажами унирем в тренировочных походах, а на следующий день снова вызвал Гамгора:
— Вот что, старина. Горгосцы и венеты попытались взять нас за горло. — Он бросил на Гамгора испытующий взгляд, но тот усмехнулся и кивнул:
— Экипажи докладывали после тренировочных рейдов, что у южного побережья не протолкнуться от горгосских триер. Да и здесь, на севере, их тоже хватает.
Грон кивнул в ответ и продолжил:
— Так вот, я хочу прощупать, каковы горгосцы на море, и для этого собираюсь вскоре сойтись с ними поближе. Мне нужен знающий капитан, чтобы попробовать, чего стоят в бою моряки, и заодно проверить на прочность горгосцев. — Он откинулся на спинку и закончил: — Твои выводы, адмирал?
У Гамгора весело блеснули глаза.
— Сколько унирем готовить к походу, командор? Грон рассмеялся:
— Засиделся, морской волк. — И, добродушно махнув рукой, ответил: — Пять.
Когда Гамгор вышел на крепостной плац, по небу неслись низкие тяжелые тучи. Он несколько мгновений недоуменно разглядывал их, будто удивляясь, почему в такой день на небе не сияет солнышко, но потом, приглядевшись, понял, что тучи несутся в сторону Горгоса. И это показалось ему добрым знаком Капитан рассмеялся и двинулся к арсеналу.

Тревожный бой сигнального колокола всколыхнул Герлен за два часа до полудня. Грон выскочил из кабинета, вслушался в сигнал, понял, что звонят «Угроза с моря», и окинул горизонт. Невооруженным взглядом никакой опасности видно не было, и это означало, что у гарнизона есть в запасе как минимум час. Грон хмыкнул. На суше уже давно никто не рисковал нападать на Корпус. Что ж, на море они еще не имели такого авторитета. Пока Он повернулся и пошел в кабинет вооружаться.
Корабли показались через час после полудня. Они шли вдоль берега, и их было шестнадцать. К этому времени находившиеся в гавани семь унирем давно вышли за пределы бухты и маячили где-то у горизонта, дожидаясь момента, когда можно будет ударить в тыл, а на стенах и башнях застыли расчеты баллист и катапульт и воины с арбалетами. Корабли подошли ко входу в гавань и остановились. От флагмана отделилась шлюпка и поплыла к пирсам. С гребня стены Грон смотрел, как шлюпка скользит по ровному зеркалу воды, сегодня было необычайно тихо и безветренно, потом махнул рукой Ягу и двинулся вниз к воротам.
— Пошли, по-моему, эти ребята собираются только поговорить.
Яг заворчал:
— Тебе не стоит спускаться. Я и сам могу поговорить. Грон усмехнулся:
— По всей видимости, они жаждут увидеть именно меня.
— Но твоя безопасность…
— Ты считаешь, что наши ребята, в случае чего, не успеют спустить тетиву раньше, чем они? Или что они смогут прирезать меня как барана?
Яг хмуро буркнул:
— Мало ли чего? — но замолчал и покорно двинулся следом. Шлюпка уткнулась в пирс прямо напротив Грона. Из шлюпки выскочил высокий молодой парень в живописном халате, обвешанный мечами, кинжалами и ножами, будто храмовая гетера медными побрякушками. Бросив по сторонам насмешливые взгляды, он небрежно поклонился и прокричал:
— Великий адмирал Тамор шлет привет Великому Грону и просит узнать, не соблаговолит ли Великий Грон встретиться с ним на предмет разговора, интересного для обеих сторон.
Грон несколько мгновений задумчиво рассматривал парня, потом повернулся и негромко приказал Ягу:
— Передай на корабли — пусть возвращаются. — Потом повернулся к посланцу и с легким поклоном произнес: — Передай Великому адмиралу Тамору, что Великий Грон просит его со всеми своими людьми быть его гостем.
Парень окинул его несколько удивленным взглядом, после чего недоверчиво и как-то по-простому, не так напыщенно и высокомерно, как первый раз, спросил:
— Ты, парень, у него самого-то спроси, а то вдруг… Грон усмехнулся:
— Дело в том, что он сам тебе и ответил, — и неторопливо пошел к воротам.
Тамор почти не изменился, только слегка погрузнел, видимо от добротной пищи и малоподвижного образа жизни, хотя это, конечно, как посмотреть, да у висков начала пробиваться седина. После недолгого приглядывания друг к другу они опрокинули по кубку дожирского, бочонок которого Грон берег для особых случаев, и разговор пошел уже гораздо свободнее.
— Так что, как видишь, хоть я и не взлетел так высоко, как ты, но среди портовой швали тоже не остался. — Тамор освежил глотку добрым глотком дожирского и продолжил: — Погуляли мы знатно. В тот год венеты назначили за мою голову награду в тысячу золотых. А последние два года моя эскадра была личной эскадрой гологолового Сгномбе, Верховного жреца — правителя Хемта. Да будет ему пища камнями, а вино мочой. — Тамор сплюнул. — Большей сволочи я не встречал. Все его величие заключалось в том, что он отлично умел изображать каменного истукана от рассвета до заката, сидя на птицеголовом троне в центральном зале храма-дворца Четыре камня, — Тамор сделал паузу, — хотя платили они изрядно. Но сколько можно просто изображать из себя грозных вояк, а не заниматься делом?! И когда до наших краев докатились слухи о некоем Гроне, который солидно надрал задницу венетам и горгосцам, я вспомнил о тебе и решил, что парень, выросший в портовой груде Тамариса, никак не может забыть о флоте. И, как видишь, не ошибся. — Он налил себе еще дожирского, залпом осушил кубок и улыбнулся. — Так что если тебе нужны хорошие корабли и отличные моряки, я в твоем распоряжении.
Грон откинулся на спинку кресла и посмотрел в окно. Он знал, что не примет предложение Тамора, но так просто отпускать его не хотелось. Он чувствовал, что Тамор является именно тем за кого себя выдает, — хорошим моряком и умелым адмиралом с богатым боевым опытом. А это было как раз то, чего ему сейчас не хватало. Но флот был частью Корпуса, и Грон твердо знал, что он ею и останется. Он некоторое время раздумывал, как поймать Тамора на крючок, потом решил рискнуть:
— Извини, Тамор, я готов взять тебя в учителя или, по старой дружбе, помочь тебе деньгами, но ни нанимать твою эскадру для разовых поручений, ни принимать ее на службу как часть моего флота я не буду. Все, кто служит в моем флоте, — члены Корпуса, и никого больше там не будет. — И он закончил деланно безразличным тоном: — Впрочем, если кто из твоих людей захочет поступить в Корпус, то вполне может попытаться после прохождения «давильного чана» стать моряком.
Тамор усмехнулся:
— Даже я?
Грон, не отводя взгляда от окна, едва заметно кивнул. На несколько мгновений в комнате воцарилась тишина, потом Тамор шумно выдохнул:
— У меня шестнадцать галер и почти тысяча лихих ребят, а ты предлагаешь мне — МНЕ! — идти в гребцы или палубные матросы как какому-то рабу или безземельному. Я — Тамор! Знаешь ли ты, что означает это имя?
Грон посмотрел прямо в налившиеся кровью глаза. Несколько мгновений они бодались взглядами. Наконец Тамор скрипнул зубами и отвел глаза. Грон покачал головой:
— Тамор, Тамор. — Он вздохнул. — Сказать по правде, я хотел бы иметь тебя своим адмиралом, но… Пойми, пока ты не пройдешь то, через что прошел здесь любой, пока не проникнешься духом Корпуса, ты не сможешь ни командовать этими людьми, ни понять, что ты делаешь не так.
— Если ты помнишь, я держал в руках самых крутых головорезов Тамариса, — заявил Тамор.
Грон снова покачал головой:
— Не то. Каким образом ты делаешь накачку своим парням, когда посылаешь их в бой? Что-то вроде: вперед, там бабы, вино и золото?
Тамор, криво усмехаясь, смотрел на него. А Грон продолжил:
— А мои командиры говорят другое: ребята, мы — это Корпус. И это срабатывает не хуже твоего.
Тамор расхохотался:
— Ну-ну, прямо как у горгосцев: Магр смотрит на нас. Да они у тебя дубоголовые!
Грон усмехнулся и поднялся на ноги:
— Пойдем.
Они спустились на плац. Завернув за угол, прошли вдоль стены и, пройдя сквозь калитку в стене, вышли к большому стрельбищу. Тамор остановился и удивленно распахнул глаза. Вдоль стены на вкопанных в землю стволах мерно раскачивались на канатах нетесаные бревна. На них стояли воины с арбалетами в руках. Ближние были в легких одеждах, те, что чуть дальше, — в полных доспехах. Перед ними на различном расстоянии располагались разнообразные мишени. У ближних — большие круглые срезы деревьев с черным пятном в середине, у дальних — срезы поменьше от деревьев потоньше, а в дальнем конце двора шла череда вкопанных столбов, между которых, подобно стрелковым местам, раскачивались круглые диски размером едва больше ладони. В другом углу стрельбища на чудовищных опорах покачивались площадки, на которых были закреплены корабельные баллисты и катапульты. Воздух гудел от звуков спускаемых тетив и треска рычагов катапульт, ударяющихся об ограничители. Тамор заметил, что Грон, улыбаясь, смотрит на него, и захлопнул рот. Над стрельбищем пролетел хриплый сигнал рога, потом засвистели боцманские дудки и раздались голоса:
— Стой, прекратить стрельбу, собрать стрелы.
— Не хотите ли посмотреть, уважаемый? — спросил Грон. Тамор коротко кивнул и быстрым шагом двинулся к мишеням.
У неподвижных мишеней число стрел, воткнувшихся в цель и упавших на землю, было приблизительно равным, но там, где мишени раскачивались, они были утыканы арбалетными болтами гораздо гуще. Тамор с задумчивым видом вернулся к стене.
— Сколько у тебя кораблей?
— В строю сорок два. Но почти все сейчас в разгоне. Спущены на воду и имеют команды еще пятнадцать. Эти пока пошлепают по окрестностям, попробуют взять друг дружку на абордаж, и только через полгода я отпущу их куда подальше.
Тамор уважительно кивнул и, пожевав губами, осторожно спросил:
— А какой флот ты хочешь иметь?
— В той эскадре, которая будет базироваться здесь, будет кораблей двести — двести пятьдесят, а всего… — он пожал плечами, — не знаю. Сколько будет нужно. Может, тысячу, может пять тысяч, а может, всего пятьсот.
Тамор аж задохнулся, услышав такие цифры.
— И у тебя есть деньги на то, чтобы построить такой флот? Грон усмехнулся:
— На пять тысяч пока нет. Но на сотню-другую кораблей хватит. Хочешь посмотреть корабли?
— Я уже видел. В гавани. Сказать по правде, они не производят особого впечатления. Борта низкие, мачта высоковата, тарана нет. Если бы не десяток воинов, я бы подумал, что это немного увеличенные ладьи морских разбойников. А те никогда не отходят от побережья дальше чем на день пути.
Грон хитро прищурился:
— Эти корабли предназначены не для того, чтобы производить впечатление, их цель — преподносить сюрпризы особо ретивым. Но есть еще другие. В бухте, за дальним молом. — Он повернулся и сделал знак рукой. Спустя некоторое время из-за поворота вылетела широкая добротная дорожная колесница, запряженная парой лошадей, и лихо подскочила к ним.
Через четверть часа Тамор стоял у блестевшего свежей смолой борта корабля, восхищенно водя ладонью по ребристому боку, а рядом бормотал надувшийся от гордости корабельный мастер Смигарт:
— Стодвадцативесельная дирема. Две мачты, стальной таран, четыре баллисты и две катапульты. Двести восемьдесят человек команды. Берет на борт шесть тысяч стоунов груза.
Тамор расхохотался:
— Да ты можешь заделаться купцом, Грон, с такой-то загрузкой. — Он отбежал подальше, окинул корабль взглядом, потом повернулся к Грону: — А сколько он несет воинов?
— Ты же слышал — двести восемьдесят. Тамор недоуменно уставился на него:
— Да, но гребцы-рабы… Грон покачал головой:
— В моем флоте нет рабов. Каждый корабль несет две полные смены гребцов, два десятка стрелков с дальнобойными арбалетами, палубную команду и расчеты баллист и катапульт. Когда же начинается абордаж, в бою участвуют все.
Тамор некоторое время, прищурясь, рассматривал корабль, потом с сомнением протянул:
— Хитро придумано, но воинам грести…
— Зато он несет почти в три раза больше воинов, чем любой схожий по классу.
Тамор расхохотался:
— Да, он преподнесет большой сюрприз любому, кто рискнет отнестись к нему как к обычному кораблю, постой… — Тамор ошеломленно повернулся к Грону, — так эти твои маленькие униремы тоже… не имеют рабов?
Грон утвердительно кивнул. Тут уж Тамор заржал как сумасшедший:
— Представляю, какой сюрприз ждет тех, кто вздумает немного поживиться! — Он задумался. — Слушай, но как они не опрокидываются при такой мачте?
— Это пока тайна Корпуса. Могу, правда, сказать, что эта тайна называется «шверт».
Они вернулись в кабинет Грона только к вечеру.
На следующий день Тамор собрал своих людей. Когда почти тысяча молодцов в пестрых одеждах, увешанных оружием и золотыми украшениями, столпилась у пирсов, вперив взгляд в своего могучего предводителя, Тамор одним махом вскочил на бочку, поставленную стоймя, и окинул своих воинов гордым взором.
— Эй, псы морей! Пять лет я водил вас в набеги. Пять лет мы с вами брали на меч толстобрюхих купцов. Я начал это дело с одной галерой, а теперь у меня шестнадцать кораблей. На той галере нас было всего два десятка, сейчас нас почти тысяча мечей. Тогда мы были жалкими оборванцами, сейчас на ваших шеях блистают золотые цепи, а на пальцах перстни с драгоценными камнями. Любая портовая шлюха или дорогая гетера сочтет за честь принять у себя воина из стаи Тамора. И даже те, кто сложили головы в жарких схватках, были достойно приняты богами, ибо я никогда не скупился на обильную поминальную жертву их богам. И сегодня я хочу спросить вас — довольны ли вы своим адмиралом?
Над пирсами разнесся восторженный вопль, так что чайки, парившие над самой водой, испуганно прянули вверх. Когда крики немного поутихли, один из капитанов, старый седоусый Имфар, шагнул к Тамору и негромко спросил:
— К чему ты это говоришь, Тамор? Разве кто-то из нас когда-нибудь давал тебе повод усомниться в своей верности? Тамор отрицательно качнул головой.
— Нет. Но я хотел еще раз услышать это, — он тяжело вздохнул, — в последний раз.
Над пирсами повисла мертвая тишина. Слышно было даже как стучат каблуки смены караула, идущей по дальней стене крепости. Затем раздался чей-то изумленный вскрик:
— Но почему, адмирал?! Тамор вскинул голову:
— Я остаюсь.
Над пирсом опять повисла тишина, и Имфар осторожно спросил:
— Ты переходишь на службу в Корпус? Тамор кивнул:
— Да.
— Но разве Корпусу не нужны другие умелые моряки? Или адмирал Тамор сомневается в доблести своих людей? — Он чуть возвысил голос: — Если же у Корпуса нет денег, то мы согласны служить за долю добычи. — Он вновь понизил голос и закончил — И разве не за этим ты привел нас сюда?
Над пирсами прокатился одобрительный рев. Тамор грустно улыбнулся и поднял руки:
— Вы не поняли, друзья. Корпус не принимает на службу людей, которые не прошли свой путь в Корпусе с самого начала. Я не буду адмиралом Корпуса и не могу остаться на службе во главе эскадры.
Над пирсами в третий раз повисла мертвая тишина, несколько мгновений спустя, когда каждый переварил эту новость, Имфар опасливо, будто боясь услышать ответ, спросил:
— Кем же ты собираешься стать, Тамор? Тот ухмыльнулся и рявкнул:
— Макрелью!
Над пирсами пронесся изумленный вздох. Так называли матросов, впервые ступавших на палубу корабля. Некоторое время никто не мог произнести ни слова, потом вперед шагнул Смагар, молодой горгосец, которого Тамор только два месяца назад поставил капитаном небольшой галеры:
— А скажи-ка, Тамор, в этот самый Корпус зовут только тебя или кто еще может попробовать?
Тамор улыбнулся:
— Попробовать — еще не значит быть принятым. Рискнуть может любой, Смагар. Но разве тебе не хочется остаться капитаном галеры? Мне казалось — это мечта всей твоей жизни.
— То, что хорошо для моего адмирала, — хорошо и для меня, — заявил Смагар и хитро прищурился. — А что касается капитанства, то я думаю, адмирал тоже не собирается до конца жизни прозябать в матросах. И почему бы мне в меру своих сил не последовать его примеру?..
И опять над пирсами воцарилась тишина, но на этот раз ее разбил громкий многоголосый хохот.
Два дня спустя Тамор старательно двигал ногами, поднимаясь все выше по петлистому серпантину в шеренге сводного маршевого полка. У поворота он на мгновение выскочил из строя, шагнул к краю уступа и бросил взгляд на открытую взору морскую гладь. У самого горизонта виднелись три мазка парусов. Это было все, что осталось от эскадры Тамора, да и на тех было едва по половине команды. Бывший адмирал вздохнул. В этот момент за спиной раздался голос сержанта:
— Эй, парень, ну-ка займи свое место в строю.
Тамор резко развернулся и гордо вскинул голову, но сержант спокойно стоял и смотрел на него, как человек, имеющий право отдавать приказы и умеющий добиваться их выполнения. Мимо шли его парни, тревожно поглядывая на своего адмирала, готовые по одному жесту прийти ему на помощь. Тамор взял себя в руки: не стоит начинать службу с конфликта с непосредственным командиром, он бросил последний взгляд на горизонт, громко рявкнул уже почти ставшее привычным:
— Слушаюсь, сержант, — и побежал догонять строй. Его ждал Западный бастион.

Грон бросил прощальный взгляд на стены Герлена, кивнул Ягу и взбежал по трапу на палубу униремы. Гамгор энергично взмахнул рукой, подав сигнал швартовой команде. Те быстро убрали трап и скинули швартовы с причальных бревен. Гребцы быстро оттабанили назад, кормчий налег на рулевое весло, Гамгор пролаял команду, и унирема, развернувшись буквально на месте, резво пошла к выходу из гавани, где ее уже ждали четыре ее сестры.
Первые три дня они шли вдоль берега. Горгосцев здесь быть не могло. На побережье Атлантора не было крупных портов, а те, что были, служили скорее логовами прибрежных разбойников, предводительствуемых лихими лордами побережья, такими, как знаменитый лорд Газаг. Так что единственное, что горгосские триеры гарантированно могли бы получить в этих портах, — это добрую сталь в глотку. Но когда до Фероса, первого элитийского порта на побережье, оставался один дневной переход, Грон свернул дальше в море. Здесь уже могли ошиваться горгосцы, но он хотел забраться поглубже к югу. Ибо основные силы были где-то на траверзе Сомроя. И значит, там была большая вероятность взять в плен кого-то хорошо информированного. За следующую четверть они семь раз убирали паруса и, завалив мачты, уходили дальше в море или разбегались на две стороны, заметив пурпурный парус горгосской боевой триеры. Судя по количеству встреченных триер, у горгосцев бултыхалось в море не меньше четырех — шести сотен кораблей, практически весь их флот. Траверза Сомроя они достигли к середине второй четверти со дня выхода из Герлена, и этот день стал днем первого боя.
Вернее, все произошло поздно вечером. Траверз Сомроя они миновали около полудня, по широкой дуге обойдя на веслах рыскающие почти у берега триеры горгосцев, но потом взяли ближе к берегу. В этом месте береговая линия начинала поворачивать на восток, и Грон решил на следующий день развернуться и, уже двигаясь в сторону дома, начать охоту за пленными. На закате они перестроились. Четыре униремы шли под парусами кильватерной колонной ввиду берега, а одна находилась в дозоре и потому двигалась мористее. Дозорная унирема шла без мачты, на веслах, чтобы быть менее заметной.
Они только начали огибать очередной мыс, как с дозорной униремы масляной лампой подали сигнал. Гамгор пока слабо умел читать морзянку, которую Грон не мудрствуя лукаво внедрил и на флоте, и как сигнальную систему гелиографов, правда, дав и там и там каждому знаку свое, отличное от другой системы, кодовое значение. Но сам Грон умел это делать прекрасно, потому повернулся к сигнальщику и приказал:
— Передать на корабли: «Завалить мачты, приготовиться к абордажу». — А потом велел Гамгору: — Возьми мористее, я хочу посмотреть сам.
Гамгор молча выполнил распоряжение, но спустя некоторое время спросил:
— Что они увидели?
— Они передали три сигнала: «Враг», «Бой» и «Пожар на воде», — ответил Грон, — а что это означает, мы сейчас увидим.
Когда ходко идущая унирема обогнула выступающий в море мыс, глазам Грона предстала несколько жутко выглядевшая на фоне темнеющего неба картина. Шесть горгосских триер зажали у скалистого берега четыре элитийские диремы. Одна из дирем уже горела, выбрасывая в небо густые клубы черного дыма от горящей смолы, другая, полузатопленная, колыхалась на воде с проломанным бортом чуть в стороне от места основной схватки, а с находящейся рядом триеры расстреливали плывущих к берегу элитийцев из луков. На двух остальных диремах, борта которых тоже были проломлены таранами триер и они не тонули только потому, что были крепко сцеплены абордажными крючьями с пятью горгосскими кораблями, все еще шел бой. Грон скрипнул зубами и прикинул шансы. Горгосские триеры были мощными боевыми кораблями, несущими на борту баллисты и катапульту, что, впрочем, в данный момент было не так важно, с тремя сотнями гребцов и со ста двадцатью воинами на каждой. Диремы были меньше. На каждой всего сто пятьдесят гребцов и до восьмидесяти воинов, от которых, скорее всего, осталась жалкая горсточка. Его воины еще ни разу не участвовали в морских схватках, но на их стороне была внезапность и лучшая выучка. Короче, к настоящему моменту силы были почти равны.
— Насколько я знаю, для горгосцев совсем не характерно ходить шестерками? — обратился он к Гамгору.
Капитан кивнул:
— Точно, они либо ходят в одиночку, либо более крупными эскадрами в несколько десятков кораблей.
— Значит, — размышлял Грон, — вероятнее всего, они специально охотились за этими диремами. А такую охоту вряд ли возглавит рядовой капитан. — Он помолчал. — К тому же я хочу знать, за чем это они так охотятся.
Гамгор недоверчиво поинтересовался:
— Ты хочешь провести первый бой при таком соотношении сил?..
— Иногда боги выбирают за нас, — усмехнулся Грон и скомандовал: — Сигнальщик, сигнал: «На абордаж».
Униремы вынырнули из ночи, как призраки касаток. Каждая скользнула к корме своей триеры и — то ли действительно боги этой ночью благоволили к ним, то ли кормчие все-таки были достаточно искусны — нанесли удар почти одновременно. Когда до кормы триеры оставалось около десятка локтей, Гамгор свирепо оскалился и надсадно выкрикнул:
— Левый борт, греби, правый — весла внутрь! — и всем телом налег на рулевое весло.
Унирема ударила крутым носом в основание последнего весельного порта нижнего ряда и, скрежеща обшивкой, въехала вверх по стыку борта и гребных камер второго и третьего ряда весел. В борта и палубу триеры тут же впились абордажные крючья. Палуба диремы перекосилась, но воины уже привычно быстро вскарабкались по набитым на палубе поперечным рейкам и горохом посыпались на верхнюю палубу триеры. Звонко хлопнули тетивы трех арбалетов, и кормчий с рулевыми, находившиеся на площадке у спаренных рулевых весел, повалились на доски. Горгосцы конечно же почувствовали удар, но сначала не могли ничего понять, и бойцы успели пробежать через всю палубу триеры, не разрядив арбалетов, походя зарубив десяток горгосских солдат и матросов, ошарашенно пытавшихся что-то сделать с толпой неизвестно откуда свалившихся им на голову воинов, и на мгновение замерли у возвышавшегося над палубой диремы борта триеры. Почти одновременно хлопнули несколько арбалетных залпов, сметя с верхней палубы толпящихся на диреме горгосцев, а потом вниз посыпались бойцы с обнаженными мечами…
Спустя четверть часа все было кончено. Одинокая триера, до сего момента развлекавшаяся расстрелом плывущих элитийцев, только-только осознала, что с остальными происходит что-то неладное. Однако Грон сразу после того, как стало ясно, что горгосцы обречены, отправил назад три униремы. И когда триера, неторопливо развернувшись, начала движение к месту боя, эти три униремы, резво сползя с уже захваченных триер, молниеносно развернулись и скользнули навстречу. Этот бой был более ожесточенным, но столь же скоротечным. Несмотря на то что две униремы все еще висели носами на триерах, ясно показывая, как атакуют эти неизвестно откуда взявшиеся враги, горгосцы не смогли ничего противопоставить подобной тактике. И когда с трех унирем после арбалетного залпа на палубу триеры хлынули бойцы, она была обречена.
Не успела еще заливавшая всю палубу диремы кровь стечь сквозь отверстия в фальшборте, как к Грону подбежал боец и, восторженно отдав честь, доложил:
— Там нашли живых элитийцев, командор. Капитан Гамгор просит вас подойти.
Грон двинулся за ним к рулевой площадке, где маячила фигура Гамгора. Элитийцев было пятеро, все, кто остался в живых. Они были в жреческих одеждах. Один лежал на палубе, остальные сидели рядом, привалившись к ограждению площадки. Все были ранены, а лежащий на палубе, судя по всему, должен был скоро умереть. Когда Грон взбежал на рулевую площадку по наклонному трапу, сидящие попытались выпрямиться, а лежащий с трудом повернул голову. Вдруг он удивленно распахнул глаза и с клекотом в горле прошептал:
— Великий Грон?!
Грон опустился на колено и вгляделся в лицо, обезображенное ударом меча. Это был Эомер, первосвященник храма Отца-луны, ставший им после исчезновения Алкаста Великолепного. Кстати, тогда, сразу после Освобождения, они так и не смогли доказать, что его предательство было вызвано злым умыслом. Хотя, конечно, и тогда, и особенно сейчас, после происшествия в лесу около Эллора, Грону все было ясно. У него никогда особо не складывались отношения с клиром Отца-луны. Особенно после того, как Яг хорошенько повычистил из жреческой среды собратьев Юнония. Вот и сейчас взгляд умирающего, которого Грон только что спас из лап горгосцев, совсем не горел благодарностью.
— Рад видеть вас живым, — сдержанно произнес Грон. Жрец с выражением вынужденной благодарности прикрыл глаза. Грон окинул взглядом лица сидящих рядом жрецов, на мгновение задержав взгляд на одном, самом худом, который смотрел на Грона наиболее вызывающе, и снова повернулся к Эомеру — Что вы везли, отец Эомер? Почему горгосцы так за вами охотились?
Умирающий страдальчески наморщил лоб и отхаркнул сгусток крови.
— Это священная тайна, Грон. Прошу тебя, раз ты помог нам отбиться от горгосцев, соверши еще один добрый поступок — помоги моим людям добраться до берега.
Грон покачал головой:
— Нет.
Отец Эомер дернулся и уставил на Грона яростный взгляд.
— Но… это необходимо. Грон поднялся на ноги.
— Вам придется подождать.
— Почему?
Грон бросил взгляд на сереющий восток. Скоро должен был наступить рассвет. Времени на объяснения было не очень много. И будь на месте Эомера кто другой, Грон просто бы ответил: «Я так решил», но отец Эомер был неплохим человеком. И, несмотря на неприязнь, Грон считал его человеком, заслуживающим уважения. Поэтому он имел право хотя бы на намек объяснения.
— Насколько я могу судить по вашей реакции, ни вы, ни горгосцы не знали, что у Корпуса есть корабли? Так вот, я хочу, чтобы так оставалось и впредь. До тех пор, пока мы не будем готовы заявить о себе в полный голос. А если на побережье Элитии пойдут слухи — мои планы полетят псу под хвост. — Грон умолк, заметив, что у жрецов на мгновение презрительно вздернулась верхняя губа. В отличие от Тамариса, в Элитии собака считалась животным нечистым. — Вернее, слухи пойдут в любом случае, — продолжил он, — потому что кто-то все равно спасся или видел бой с берега, но это будут слухи о том, что кто-то зачем-то сильно надрал зад горгосцам. А если проговорится кто-нибудь из ваших людей, эти слухи обретут конкретность. И вот этого я допустить не могу.
Несколько мгновений отец Эомер сверлил его взглядом, потом спросил:
— А если они поклянутся на дисках Кандора молчать? Кто-то из элитийцев невольно охнул. Диски Кандора были главной святыней храма Отца-луны. По преданию, Кандор, легендарный прародитель элитийцев, получил их в дар от самого Отца-луны. На лицевой стороне каждого диска были выпуклыми письменами начертаны заповеди, а на обороте выдавлены грехи. Это была очень сильная клятва, особенно для жрецов. Грон вздохнул:
— Значит, вы везли диски Кандора.
Отец Эомер, тяжело дыша, смотрел на него, и взгляд его горел яростью. Грон усмехнулся:
— Подумай, мудрейший, разве не в полной тайне, укрепленной не менее страшными клятвами, вы готовили это путешествие, — он обвел взглядом всех жрецов, настороженно смотревших на него, — и разве не только самые верные и надежные были посвящены в его тайну, — он указал рукой в сторону залитой кровью палубы, — и каков результат? Неужели ты настолько наивен, будто можешь думать, что эта встреча в столь удобном для засады месте — простая случайность?
Грон сделал жест, обозначающий, что выводы не сможет сделать только неразумный, и закончил:
— Я не могу рисковать. — Он повернулся и бросил через плечо: — Вам окажут помощь.
В это мгновение один из жрецов вскочил на ноги, подскочил к лежащему, выхватил у него из-под головы укутанный в жреческий плащ резной ларец и бросился к борту. Хлопнула тетива арбалета, и жрец грохнулся на палубу. Ларец вылетел у него из рук и покатился по доскам. Жрец завизжал и попытался, волоча простреленную ногу, дотянуться до ларца, но один из воинов заступил ему дорогу. Грон досадливо поморщился. Не хватало еще совсем обострить отношения со жрецами. Грон взял в руки ларец, который протянул ему Гамгор, раскрыл и задумчиво провел пальцами по поверхности блистающих дисков. Потом закрыл ларец, наклонился, подсунул его под голову лежащего Эомера и посмотрел на валяющегося на палубе жреца, сверлившего его ненавидящим взглядом:
— Тебе тоже окажут помощь.
Он уже отошел на несколько шагов, но его остановил хриплый голос отца Эомера:
— Почему ты не взял диски, Великий Грон? Грон, мгновение помедлив, ответил:
— До сих пор я обходился без них. К тому же, по преданию, тот, кто владеет дисками, будет властвовать над миром. — Он сделал паузу. — А на кой мне надо вешать себе на шею столько забот?
Спустя четверть часа униремы и шесть захваченных триер устремились в море. Грон возвращался в Герлен.
Почти четверть они успешно уходили от встреч с горгосскими триерами, но, когда до траверза Фероса оставался день пути, с двух унирем, идущих на веслах в десяти милях за колонной триер, передали сигнал: «Враг на горизонте». Грон, избравший местом своего нахождения одну из захваченных триер, поднял сигнал: «Взять мористее». Но через два часа от униремы, идущей на левом фланге, тоже поступил сигнал: «Враг на горизонте».
Грон попытался увеличить ход, но несколько часов спустя стало ясно, что враг их заметил. Грон передал сигнал на унирему Гамгора с приказом прибыть к нему. Унирема Гамгора подошла почти вплотную к его триере, Гамгор перескочил через борт, пробежал по вытянутому вперед веслу и перепрыгнул на палубу триеры. Грон стоял на мостике и напряженно всматривался в карту. Эта часть моря за последние два года была хорошо изучена и картографирована. Он сам прошлым летом бороздил ее почти две луны во время учебного похода отряда унирем. Когда Гамгор появился на мостике, Грон оторвал взгляд от карты и весело посмотрел на Гамгора:
— Тебе не кажется, капитан, что они думают, будто зажали нас?
Гамгор бросил осторожный взгляд на карту. Пока он не видел ничего веселого. Сзади их нагоняло семь боевых триер, и со стороны моря шло еще пять. А у них было всего пять унирем с двумя третями бойцов на каждой. Потому что по нескольку десятков человек охраняли пленных на триерах. С любой половиной они бы смогли справиться, но стоило им вступить в схватку с одним из отрядов, как другой немедленно зажимал бы их в угол. Он видел только один выход — перебить пленных, поджечь триеры и попытаться оторваться. Что было вполне возможным, потому что униремы имели большую крейсерскую скорость, чем триеры. К тому же у них было две смены гребцов на веслах. Но, судя по всему, Грон ни за что не хотел бросать пленных и при этом весело смотрел на него. А потому Гамгор решил, что стоит воззвать к богам и, как это делали многие до него, положиться на удачу командора.
— Что, недоумеваешь? — Грон довольно хохотнул, потом сожалеюще посмотрел на Гамгора: — Не понимаешь?
Гамгор неопределенно пожал плечами. Грон снисходительно хмыкнул, потом развернул к нему карту:
— Что видишь, капитан?
Гамгор, по старой привычке морских разбойников скорее предпочитавший смотреть в море с рулевой площадки, чем в какие-то каракули на вощеной бумаге, непонимающе уставился на карту. Грон осуждающе покачал головой.
— Эх, Гамгор, Гамгор, ну вспомни, что от нас в трех часах пути на север?
Тут до Гамгора наконец дошло.
— Зубья дракона. — Он запнулся, восторженно глядя на Грона. — Нет, не зря тебя называют Великим.
Грон рассмеялся:
— Это точно. Если бы они догнали нас день назад… — Он кинул на карту еще один взгляд, потом отчеркнул ногтем какую-то линию. — Ну уж нет, я не только отобьюсь, я не отпущу назад ни одной триеры. — Он подмигнул Гамгору и наклонился к карте. — Слушай, что мы сделаем…
Через полчаса пять унирем, сбив тесный строй и завалив мачты, уходили на север, обходя по широкой дуге линию загонщиков, а триеры, перестроившись в тесную кильватерную колонну, взяли круто к западу и, на первый взгляд незаметно, но существенно снизив скорость, стали забирать мористее, будто нарочно давая отряду из пяти триер подойти поближе. В течение трех часов триеры медленно сокращали расстояние, пока наконец впереди не показались черные скалы архипелага Зубья дракона. Грон стоял на мостике головной триеры и, хищно ощерясь, бросал быстрые взгляды то на приблизившиеся корабли, то на быстро надвигавшиеся скалы. Преследовавшие их триеры тоже чуть снизили скорость, но он нисколько не был этим расстроен. Грон не собирался вступать в абордажную схватку, это было бы абсурдом. У него на шести триерах было, кроме гребцов-рабов, около шести сотен пленников, многие из которых были ранены, и всего девять десятков бойцов. По полтора десятка на каждой. До темноты оставалось еще около двух часов.
Когда до ближайшей группы скал осталось не более пяти миль, Грон приказал еще снизить скорость и поднять сигнал: «Следовать строго в кильватер». Пять триер уже подошли на дистанцию досягаемости выстрела из баллист, и в палубу последней триеры Грона одно за другим воткнулись два копья. Гребцы работали в самом низком темпе. Грон, сузив глаза и стиснув зубы, каждую минуту брал азимуты на характерную группу скал, находящуюся чуть восточнее и напоминавшую две рогатки. Наконец он оторвался от визира и повернулся к кормчему: — Пора.
По этой команде кормчий вместе с воинами, исполнявшими обязанности рулевых матросов, навалился на рулевые весла, и триера начала резко поворачиваться влево, почти под прямым углом к прежнему курсу. Когда четвертая триера повернула вслед первой, горгосцы не выдержали. Пять триер ближнего отряда быстро перестроились в атакующую линию, и со стороны развернувшихся для атаки кораблей послышались убыстряющиеся звуки гонга. Гребцам задавали атакующий темп. Грон стоял на рулевой площадке, приникнув глазом к окуляру подзорной трубы. Со стороны могло показаться, что он напряженно смотрел в сторону приближающейся смерти, но его больше всего волновало, успеют ли исчезнувшие из виду униремы выйти на рубеж атаки второго отряда триер. Спустя несколько мгновений раздался треск. Грон перевел окуляр трубы на ближние корабли. Триера, шедшая второй слева в линии атаки, напоролась на рифы. Она с грохотом ударилась днищем о торчащий в воде острый осколок скалы, и таран на несколько мгновений полностью выскочил из воды. Потом триера завалилась на борт, и с верхней палубы в воду полетело несколько вопящих фигур, не успевших ухватиться за фальшборт или мачту. И тут же почти одновременно на камни налетели еще две триеры. Две оставшиеся начали быстро тормозить и отворачивать в сторону, но одна из них, еще не успев развернуться, получила две пробоины у самой кормы и начала тонуть, высоко задирая нос и заваливаясь на левый борт. Спустя несколько мгновений та же участь постигла и последнюю. Грон усмехнулся. Прибрежные воды архипелага Зубья дракона были напичканы рифами, как стручок горошинами. Но бой был еще не закончен, и потому он отвернулся от зрелища гибнущих кораблей и снова приник к визиру, ловя еле видимые в отблесках почти угасшего дня триангуляционные точки. Прошлым летом Грон дважды проходил по обнаруженному проходу. Но тогда он стоял на палубе одиночной униремы, которая имела гораздо меньшую осадку, и дело происходило ясным днем. Через четверть часа он снова оторвался от визира и, бросив повеселевший взгляд на кормчего, хмыкнул: — Ну, да помогут нам боги.
Триера снова повернула, но на этот раз угол поворота был почти вполовину меньше. Грон посмотрел в сторону едва видимого в сумерках второго отряда триер. Они уже отвернули, не рискуя в быстро наступающей темноте приближаться к оказавшемуся столь коварным архипелагу. Некоторое время Грон вел триеры по большой дуге, все больше забирая в сторону уходящего отряда, и наконец, когда силуэты горгосских триер почти потерялись на фоне ночного неба, со стороны уходивших кораблей послышался грохот и скрип трущейся друг о друга обшивки. Вскоре со стороны горгосских триер раздались знакомые резкие хлопки арбалетных залпов. Когда шесть триер Грона подошли к месту схватки, бой шел только на двух последних триерах, у капитанов которых не хватило ума припустить во все тяжкие в то время, пока униремы атаковали пять их соратниц. Грон не стал подходить близко к захваченным кораблям и принимать доклады от капитанов, а просто приказал передать световой сигнал: «Возвращение на базу» — и дал команду на гонг увеличить темп работы веслами.
Спустя три дня на горизонте появились знакомые башни Герлена. Поход закончился. Но экипажам тринадцати триер, идущих под конвоем пяти унирем, этот пейзаж совсем не казался землей обетованной. Что ж, говорят, над воротами филиала ада, называемого Маутхаузен, было начертано: «Каждому свое».

Раскаленный докрасна металлический стержень медленно приближался к обнаженному телу, уже изрядно расцвеченному синяками и ожогами. Вот он на мгновение замер, потом качнулся вперед — и под сводами пыточной камеры раздался дикий вопль и запахло паленым мясом. Яг небрежно махнул рукой, и стержень, на два пальца погрузившийся в мошонку, был выдернут наружу и брошен на решетку над жаровней — нагреваться для следующего захода. Какое-то время мужчина, привязанный к пыточному ложу, стонал, с натугой выпуская воздух между изуродованных губ, потом вновь, в который уже раз, повернул горячечные глаза в сторону Яга и забормотал:
— Им уже овладевает жажда величия, ибо это в сути человеческой — стремиться к божественному… И первое, что он совершит, — это избавится от тех, кто видел его в низости. — Голос мужчины осекся и захрипел, но он торопливо облизал пересохшие губы и начал с новой силой: — И первым будет тот, кто знает его помыслы зачастую лучше, чем он сам, кто служит ему вернее, чем перчатка, надетая на руку. — Он попытался возвысить голос, но только сорвался и хрипло зашипел. — Разве не начал он скрывать от тебя свои мысли? Разве не отдалил от себя? Неужели ты не чувствуешь, что меч уже занесен над твоей головой?!
Яг вздрогнул и яростно махнул Слую, тот подхватил снова накалившийся стержень и воткнул лежащему в левый сосок. Камера снова огласилась диким визгом. Но через несколько минут человек забормотал вновь:
— Он не плоть от плоти и не кровь от крови этого мира. В его природе хаос, и через хаос он достигает своих целей. Ибо нет на этом свете богов, которые признали бы его своим… И с каждым шагом он все больше скатывается к безумию и гордыне… И в конце концов он увлечет к гибели и проклятию всех, кто стоит рядом с ним…
И снова дикий вопль. На этот раз штырь пробороздил грудь и живот. Но после небольшого отдыха снова:
— На смену ему должен прийти тот, кто плоть от плоти, кровь от крови этого мира, кто любим богами… И, предназначенный от рождения быть пылью под ногами властителей, станет властителем властелинов среди народов Ооконы. Иначе — смерть, смерть всему, созданному Творцом. — Мужчина на мгновение запнулся, потом проглотил комок в горле и забормотал с новой силой.
Спустя несколько мгновений его болтовню прервал новый вопль. Когда Слуй вновь оторвал штырь от изуродованного тела, Яг поймал себя на мысли о том, что уже давно не задает схваченному посланцу Ордена вопросы. А эти пытки вызваны всего лишь желанием заткнуть рот этому назойливому бормотанию, которое какими-то отголосками перекликалось с обрывками мыслей, время от времени проскальзывающих у него в голове. Поэтому, когда Слуй очередной раз поднес штырь к телу пытаемого, Яг отрицательно мотнул головой, потом поднялся и, буркнув:
— Пока в казематы, — вышел из камеры, раздраженно хлопнув дверью. Остановившись сразу за дверью, он приложил ладонь к покрытым каплями камням стены и протер лицо влажной ладонью. Потом мотнул головой и двинулся вверх по лестнице.
Выйдя на крепостной двор, Яг привычно бросил взгляд в сторону моря. Это было даже немного смешно, поскольку наивно думать, что он сможет разглядеть возвращающиеся униремы раньше, чем наблюдатели на сторожевой или маяковой башне. А те, увидев, моментально дали бы сигнал дежурным у сигнального колокола. Но вот уже почти четверть Яг ловил себя на том, что каждый раз, подходя к окну или выходя на крепостной двор, смотрел на море. И еще он вдруг понял, что, смотря на море, всякий раз испытывает напряжение. Он сумрачно насупился и двинулся через двор. На площадке у ворот стояла в строю сотня новобранцев, только прибывших из Западного бастиона. Пару четвертей назад они закончили проходить «давильный чан» и вот сегодня прибыли к своему первому месту службы. Сержант, приведший маршевую роту, вышел из ворот с толпой старшин-моряков и, развернув список, начал громко выкрикивать фамилии. Услышав свою, бойцы привычно делали шаг вперед, а затем легкой рысью заскакивали за шеренгу старшин, пристраиваясь в затылок тому из них, кто небрежным жестом давал знать, что боец зачислен в его десяток. Яг наблюдал эту обычную для Корпуса сцену и вдруг почувствовал, что напряжение, которое не покидало его с того момента, как он начал допрос, отпустило. В конце концов, Яг был офицером Корпуса, а девиз Корпуса гласил: «Ты заботишься о Корпусе, а Корпус заботится о тебе». Он хмыкнул и неторопливо направился в кабинет коменданта.
Перед закатом он по давно выработанной привычке поднялся на стену и двинулся в обход крепости. С того момента как в Герлене появился Грон, Яг утратил свой статус старшего начальника, но по-прежнему любил по вечерам обходить крепостные стены. Шагая по стене, обращенной в сторону степи, перед которой было устроено стрельбище, он услышал внизу голоса. Яг затормозил, облокотился на нижнюю часть бойницы и прислушался.
— …твой «давильный чан» позади, парень, поэтому не надо каждый раз орать как сумасшедший, когда к тебе обращается старшина. Сейчас твое дело доказать, что ты один из нас, понял?
— Так точно!
Снизу раздался смешок:
— Я же тебе сказал, не ори.
— Так точно.
На этот раз уставной возглас был отчеканен на полтона ниже. Первый собеседник вздохнул:
— Ладно, привыкнешь. Просто запомни: если ты один из нас, то, когда ты попадешь в беду, Корпус придет тебе на помощь со всеми своими пиками, арбалетами, боевыми униремами и всем, что есть у Корпуса, а если нет… В тот момент, когда я пойму это, то не буду на тебя орать, как эти дебилы из учебного полка, а просто воткну тебе клинок между ребрами или под левую лопатку и пну труп в сторону, чтобы не загораживал дорогу. — Говоривший сделал паузу. — Понял?
На этот раз голос новобранца звучал еле слышно:
— Так точно.
— Вот и слава богам. Эй, Смок, Угрбас, Ик, возьмите парня и проверьте, чему его там научили в учебном полку.
Внизу послышались шаги нескольких человек. Яг усмехнулся. Согласно традициям Корпуса, из этого парня сейчас будут вполне профессионально делать отбивное мясо. Но когда его наконец приведут в чувство довольно грубыми, однако на фоне того, что парню пришлось пережить, почти нежными шлепками по щекам, первое, что он увидит, будут улыбающиеся лица и фляга с бренди. А первое, что он услышит, будет не общепринятое в учебном полку: «Ты дерьмо!», а добродушное: «Молодец, парень! Смок (или Угрбас, или Ик) при первом знакомстве продержался гораздо меньше», что далеко не всегда было правдой. Яг, посмеиваясь, двинулся дальше по стене. Нет, что бы там Грон ни говорил, именно Корпус был величайшим созданием Грона. Это было войско, в ряды которого с жаром стремился любой, чьи мечты были заключены в клинке меча. Вот только Грон растрачивал его мощь вхолостую. Это войско было достойно власти над миром.
Следующий день принес много забот. Утром Яг приказал Слую самому заняться схваченным посвященным, и спустя два часа Слуй доложил, что тот отдал концы. Несмотря на то что они почти не получили от него никакой информации, Яг при этом известии почувствовал облегчение. К полудню с верфей прибыл корабельный мастер Смигарт и, испуганно глотая окончания слов, стал просить отправить на верфи листовую медь. Нужно было обшивать днища новых кораблей, а все запасы на верфи были уже исчерпаны. Яг небрежно кивнул и, вызвав ключника, приказал снять людей из дежурного подразделения с занятий и поставить на загрузку телег, после чего погнал ребят из своей сотни на полосу «ночной кошки». А когда ворота крепости уже готовы были закрыться на ночь, с дороги, ведущей в сторону Западного бастиона и далее, к крепости Горных Барсов, послышался сигнал рога. Курьер влетел в крепость на взмыленном коне, бросил поводья подскочившему коноводу и, подбежав к подошедшему Ягу, звонко доложил:
— Почта командору. Яг произнес:
— Командор ушел в рейд, я — полковник Яг, — и протянул руку.
Курьер раскрыл сумку, вытащил несколько свитков, отделил один и, сунув его обратно, протянул Ягу остальные. Яг быстро просмотрел, отложил один и кивнул в сторону сумки:
— А это что?
— Прошу прощения, но это приказано передать лично в руки командору.
Яг удивленно воззрился на курьера. До сих пор у Грона не было от него секретов.
— Кем приказано?
— Лично командором. Все послания от господина Сайторна отдавать только лично ему в руки.
Яг недовольно кивнул и бросил быстрый взгляд на Слуя. Тот невозмутимо стоял у его левого плеча. Яг стиснул свитки в кулаке, но тут же расслабился и, повернув голову в сторону дежурного по гарнизону, приказал:
— Ладно, позаботьтесь о парне, ему сегодня пришлось много проехать. — Он двинулся к себе, подавляя желание приказать Слую подпоить курьера и аккуратно заглянуть в содержание секретного свитка.
Вечером, разбирая почту, он наткнулся на письмо Комара. Вернее, писем было два, одно Грону, а другое самому Ягу. Комар сообщал, что три купца, купившие страховку и отправившиеся с грузом элитийских тканей и стекла в Хемт, были захвачены ситаккцами, которые так обрадовались столь ценному товару, что даже не стали выставлять на торги выкупных на аккумском рынке ни купцов, ни капитанов, а просто распороли им животы, чтобы акулы побыстрее учуяли кровь, и сбросили за борт. А может, просто дело было в горгосской блокаде, и ситаккцы посчитали, что выкупа ждать не имеет смысла? Яг стиснул кулак и с силой стукнул по столу. Если бы Грон два года назад двинул Корпус на Горгос, все храмы Магр на противоположном побережье давно бы лежали в руинах, а на рабских рынках черноволосые горгосские рабы давно бы шли по десять медяков за голову. Еще Комар писал, что после получения известия выплатил страховку семьям погибших, и теперь все купцы побережья в недоумении. С одной стороны, они считают эту затею глупостью, а с другой… До сих пор все, кто вкладывал деньги в проекты, одобренные самим Великим Гроном, неизменно оставались в выигрыше. Поэтому очень многие осторожно выясняют, как можно поучаствовать в этом деле. Когда Яг прочитал эту фразу, то досадливо поморщился. Похоже, Грон опять окажется прав и сумеет заработать на абсолютно абсурдной идее.
На следующий день, за час до полудня, Герлен взбудоражил тревожный звон сигнального колокола. Яг взбежал на площадку сторожевой башни и приник глазом к окуляру подзорной трубы. Картина, которую он разглядел, сбивала с толку. К Герлену приближался отряд, состоящий из тринадцати горгосских боевых триер и пяти унирем, очень похожих на те, которые ушли с Гроном. Яг повернулся к сигнальщику и зарычал:
— Гарнизону — тревога! Быть готовыми к отражению атаки с моря. — Потом бросил Слую: — Гонца на верфи, пусть перекроют вход в гавань и тоже изготовятся. — Затем вновь приник к окуляру. Когда корабли подошли ближе, Яг разглядел на палубах и у рулевых весел триер знакомые фигуры в серых кольчугах и с удивлением почувствовал, что наравне с облегчением сердце кольнуло и сожаление, возможно вызванное тем, что Грон все-таки вернулся.
Корабли вошли в гавань Герлена. Грон пришвартовал триеры у дальнего пирса и, не дожидаясь, пока поставят трапы, которые пришлось срочно наращивать, поскольку борта унирем были гораздо ниже, чем у триер, просто перепрыгнул через борт и сбежал вниз по веслам, поставленным перпендикулярно бортам.
— Ну что, старина, какие новости?
— Какие у нас новости, — хмыкнул Яг, — вот у тебя, я вижу, новости. Уменьшил горгосский флот на тринадцать кораблей. И это в первом походе!..
Грон засмеялся:
— На восемнадцать, старый, на восемнадцать. Тринадцать, как видишь, еще послужат, но уже другим хозяевам. А остальные кончили свой путь на рифах у Зубьев дракона.
Яг криво усмехнулся:
— Порой мне кажется, что не нужно никакого Корпуса и флота. Достаточно только запустить тебя в Горгос, и через полгода нам будет не с кем воевать.
— Что-то ты сегодня больно желчный, старина, — заметил Грон. — Обижаешься, что не пускаю тебя в бой?
Яг махнул рукой:
— Да нет, я уже привык быть мелким крысоловом. — С этими словами он отвернулся и двинулся обратно к воротам крепости, стараясь сохранить на лице беспечное выражение. Великий Грон вернулся с великой победой, и негоже его другу и соратнику выглядеть в этот день плакальщиком на похоронах. Грон посмотрел ему вслед и покачал головой. С Ягом явно что-то происходило. Пожалуй, надо было давно поболтать с ним по душам, но у Грона совершенно не было на это времени.
Спустя два часа Грон вызвал Яга. Тот отворил дверь и, сгорбясь, вошел. Грон указал ему на кресло перед столом:
— Садись, Яг.
Тот грузно опустился в кресло. Грон протянул ему свиток с письмом Комара:
— Читал?
Яг пожал плечами:
— Я читал все, кроме письма того посвященного, который некогда хотел тебя отравить. Оно предназначалось тебе лично в руки.
Грон окинул его проницательным взглядом:
— Что происходит, Яг?
— Ты о чем?
Грон продолжал молча смотреть на него. Яг некоторое время сидел с независимым видом, потом заерзал и с вызовом глянул ему в глаза:
— Это я должен спросить, что происходит, Грон? Ты стал мягкотелым. Корпус был готов прижать Горгос еще два года назад, готов и сейчас, но мы топчемся на месте. У нас достаточно денег, чтобы нанять сто, пятьсот, тысячу кораблей, но этого не происходит. Вместо этого мы строим какие-то скорлупки. У тебя появились тайные дела с отщепенцем из посвященных, о которых никто не знает? Ты мне больше не доверяешь?
— Яг, в моем мире это называется синдром вины, — сказал Грон. — Тебя что-то гложет, и ты пытаешься переложить свою вину на весь окружающий мир и, в частности, на того, кто подвернулся под горячую руку, то есть на меня.
Яг сидел не поднимая глаз, потом вздохнул:
— Я устал, Грон, устал быть крысоловом. Дорн, Ливани, Сиборн водят в атаку полки, а я… я, который первым из нашего десятка сумел коснуться тебя мечом, известен всему Корпусу не как воин, а как палач.
Грон несколько мгновений задумчиво смотрел на него. Ему не очень понравился ответ Яга, он не объяснял многого в его поведении, но Грон чувствовал, что пока углубляться не стоит. Тем более что в свои основные дела с Сайторном он не хотел посвящать никого, даже Яга. Чем меньше в этом мире останется информации о том, что и как он сделал, тем лучше. Но Ягу нужен был намек. Он был слишком хорошим учеником, и если его не отвлечь, то Яг начнет копать сам и, вне всякого сомнения, чего-нибудь накопает. Грон сделал проникновенное лицо и заговорил:
— Знаешь, ты нужен мне. И нужен именно на том месте, на котором находишься сейчас. Но обещаю, когда Корпус двинется на Горгос, ты будешь со мной. А это произойдет довольно скоро. — Грон сделал паузу и заговорщицки усмехнулся: — Только одно условие: ты должен поднатаскать своего волчонка. Или, скорее уж, пещерного медведя.
Яг вскинул голову, посмотрел Грону в глаза, расплылся в улыбке:
— Идет, Грон.
Грон добродушно усмехнулся:
— Ну вот и хорошо. — Он снова поднял свиток с письмом Комара. — Я собираюсь наказать того, кто прикончил купцов.
Яг удивился:
— Ты уже знаешь, чьих рук это дело?
— Нет, но собираюсь узнать. И причем скоро. Не позднее чем через четверть.
— Как? Разнюхать это можно только на Аккуме, но горгосцы перекрыли всякое сообщение. Да если бы и нет, до Аккума даже на униреме не меньше двух четвертей.
Грон усмехнулся:
— Маленький секрет. Из тех, что есть у меня с «отщепенцем из посвященных». — Он хмыкнул, видя, что Яг хитро прищурился, — Я тебе расскажу обо всем, но чуть позже. А сейчас прими к сведению, что через четверть я опять буду вынужден тебя покинуть.
Когда Яг вышел из кабинета Грона и прислушался к себе, то понял, что тяжесть, которая давила его после того допроса, исчезла. Он облегченно вздохнул и неторопливо начал подниматься на стену. Пора было начинать привычный обход.

Ассат почесал бороду и бросил взгляд в сторону галеры Суммута. Та ходко шла под трапециевидным парусом, время от времени высовывая из волн свой кривой таран, слегка загнутый кверху. Ассат нахмурился. Суммуту в этот сезон везло больше. Он трижды первым замечал небольших торговцев и все три раза успевал первым добраться до них. А коли соратник выбросил за борт торговца абордажную команду, то команде второй «акулы», если первая не запросит помощи, там делать нечего. И вообще, последнее время ситаккские воды стали явно не тем местом, в котором можно что-то заработать, за весь сезон не наберется и десятка взятых на меч. Даже на Аккум, на знаменитый рынок заходили всего два раза. Нечего было выставить на торги. Ни рабов, ни выкупных пленников, ни товара. А теперь, за полторы луны до конца сезона, на богатую добычу уже рассчитывать нечего. Ассат снова покосился в сторону галеры Суммута. Тому-то нечего особо сетовать на судьбу. Два последних взятых им торговца оказались неожиданно богатым призом. Редко кто возил через ситаккские воды элитийские ткани или стекло, заботливо упакованное в мягкую солому и войлок. Обычно товар был таким, который можно легко выбросить за борт, и рвануть вперед спасая свою жизнь или как минимум свободу. Правда, когда абордажные команды Суммута приставили ножи к горлу капитанов и купцов, те принялись размахивать какими-то свитками, заявляя, что они заплатили какую-то мзду, которую обозвали страховкой, и теперь-де их ограбление ситаккцам даром не пройдет. Суммут тогда чуть живот не надорвал, рассказывая, как они надували щеки и грозно трясли бумагой. О боги! Какие дела творятся на свете и кто придумал так хитро обчищать купцов? А главное, почему они заплатили? Ни один чужой, даже боевой корабль, никогда не трогал ситаккцев в их водах. Надо быть полным безумцем, чтобы совершить такое. Ситаккцы открывали охоту за кораблями, которые просто сумели отбиться. И бывало, что, созываемые дымом сигнальных костров, на след становились три или даже четыре двойки. И зачастую обреченный корабль заканчивал свой путь, уже видя стены родного порта, из которого даже могли появиться боевые корабли. Но никто не отваживался вступить в схватку с тремя-четырьмя двойками ситаккцев. Ибо даже если ситаккцев удавалось отбить в этот раз — следующий караван из этого порта вполне мог стать и последним. Единственным шансом в ситаккских водах оставалось попытаться проскользнуть незамеченным. Но в последнее время слишком много «акул» выходили после зимних штормов из ситаккских бухт, чтобы этот шанс смог стать реальным.
Ассат вздохнул и вскинул ладонь к глазам. Солнце уже село. Но его косые лучи еще вырывались из-за горизонта и пронзали вереницы облаков узкими пучками, чтобы разбежаться по куполу темнеющего неба перламутровыми пологами. Ассат обвел взглядом горизонт, повернулся к носу и… ошалело вытаращился. Прямо по курсу в лоб «акуле» мчался неизвестный корабль. Ассат несколько мгновений оторопело пялился на вынырнувшую неизвестно откуда узкую и длинную унирему неизвестных очертаний, судя по отсутствию тарана совсем не боевую, однако явно идущую на абордаж, и наконец дико заорал. Но было уже поздно. Унирема с грохотом врезалась в борт «акулы», скользящим движением вытянула свой странный изогнутый нос поверх палубы на стыке борта и гребной камеры, а в следующее мгновение над палубой раздался громкий, многоголосый хлопок арбалетных тетив. Пираты, кучей бегущие к борту, покатились по палубе, судорожно стискивая руками арбалетные болты, почти по оперение ушедшие в грудь, живот или шею. И тут же с униремы хлынули воины с обнаженными мечами и кинжалами в руках, затянутые в кольчуги, с гребенчатыми шлемами на головах, с вычеканенным на кокардах изображением горного барса. Ассат заорал:
— Марсовый! Сигнал Суммуту! — и, выхватив меч, бросил взгляд на соседнюю галеру. То, что он увидел в отблесках факелов, заставило его обессиленно опустить руки. Суммут отчаянно защищался от униремы, как родная сестра похожей на ту, что напала на него. Причем у Суммута дело было совсем безнадежным. Бой шел уже на площадке у рулевого весла. Ассат повернулся в сторону схватки, которую вели его люди, и, отчаянно взревев, ринулся вперед. Но не успел он пробежать и десятка шагов, как откуда-то из-за борта возникла фигура в тускло блестевшей кольчуге и, умело поймав его удар на лезвие своего меча, ловко отжала его клинок вниз и засветила в лоб Ассату стальным шаром, венчающим рукоятку кинжала…
Четверть часа спустя все было кончено. Ситаккцы были ошеломлены самим фактом того, что на них напали. До сих пор максимум на что годились мощные триеры горгосцев или быстрые диремы элитийцев — это грозно шествовать по бокам каравана торговцев и время от времени посылать в сторону хищных силуэтов ситаккских галер тяжелые каменные ядра баллист. И вот сегодня произошло невероятное — двойка галер была взята на абордаж. Это произошло всего в течение четверти часа и было проделано количеством воинов, приблизительно равным по численности ситаккцам. Причем сами нападавшие как будто не понесли особых потерь.
Ассат очнулся от того, что на него вылили ведро воды. Капитан дернул головой и вскинулся, чуть не повалившись на палубу, однако его подхватили сильные руки. Он на несколько мгновений повис на этих руках, потом утвердился на ногах и открыл глаза. Обе ситаккские галеры были притянуты борт к борту, а их изрядно поредевшие команды оказались отжаты к противоположным бортам. В шаге от ситаккцев редкой цепью выстроились нападавшие. Их было намного меньше, но их мечи были обнажены, а несколько ситаккцев, прижимавших к груди обрубки рук, являли собой пример того, что будет с остальными при малейшем неповиновении. Ассат оглядел соседнюю галеру и вздрогнул. Суммут был подвешен за руки к верхушке мачты так, что мог касаться палубы только самыми кончиками пальцев ног. Ассат осторожно повел глазами по сторонам и облегченно вздохнул. Его держали за руки его же люди. Он снова принялся осматриваться. Обе униремы были притянуты к противоположным концам связки. Было темно, хотя восток уже начал светлеть Поэтому вдоль сомкнутых бортов галер, шипя, горели воткнутые в прорубленные мечами в фальшборте щели факелы. Капитан пошевелил плечами, показывая, что уже достаточно твердо стоит на ногах, и, повернув голову, уткнулся в заляпанную кровью морду Иссута, помощника, перевязанную его собственным щегольским поясом. Тот зло зыркнул на капитана. Они всегда были не в ладах. Груда Иссута уже давно была второй по силе среди команды, и он не первый год лелеял мечту стать капитаном. Но, несмотря на свой огромный рост и чудовищную силу, Иссут был слишком вспыльчив, что внушало большинству остальных устойчивое сомнение в его способности стать капитаном. Однако сейчас они были в одинаковом положении, и потому Ассат проглотил неприязнь и спросил:
— Что они хотят? Иссут скривился:
— Не знаю. Эти твари ничего не говорят. Сначала нас разоружили и согнали на нос. Потом притянули «акулы» друг к другу. А сейчас вот выстроили вдоль бортов и зажгли факелы.
Ассат кивнул. Потом оглядел строй воинов, стоящих перед толпой пиратов с угрожающе обнаженными мечами, и опять спросил:
— А кто они?
Иссут пожал плечами:
— Не элитийцы. Слишком злы в драке. Да и не горгосцы. Хоть и злы, но умелы, а у тех одна свирепость. Если бы горгосцы совершили подобную глупость и рискнули бы напасть, то, во-первых, они никогда не одолели бы нас таким числом, а, во-вторых, коль одолели бы, то положили бы всех. А эти большинство просто вырубили. Правда, обращаются с нами как с рабами. Сграггу обрубили руку, когда он просто хотел почесать нос — Он поразмыслил. — Может, эти, с гор. О которых шла молва, будто они отменные рубаки и хорошо надрали зад горгосцам. Хотя я не могу понять, откуда у них корабли.
Капитан кивнул. Ох, не к добру уже который год на Ситакке ходят слухи о душе Хорки, вселившейся в человека. Ибо предание гласит, что, когда такое случится, — Ситакка падет. Впрочем, такие слухи возникали уже не раз, а Ситакка пока жива, и «акулы» каждую весну по-прежнему выходят на охоту. Хотя, с другой стороны, что-то непонятное творится в мире. Вот и этот абордаж…
В это мгновение раздался чистый звонкий звук. По рядам воинов будто пробежала какая-то дрожь. С носа униремы, привязанной к галере Суммута, спрыгнули две фигуры в доспехах, ничем не отличавшихся от остальных. Но, судя по тому, как подобрались воины, стало ясно, что это командиры. Они неторопливо подошли к мачте, окинули взглядом висящего Суммута, потом один из них, видимо старший, кивнул другому. Тот повернулся, сделал несколько шагов, перепрыгнул через борт между факелами и, подойдя к Ассату, указал на него рукой. Два воина прянули вперед и, походя двинув по зубам не вовремя вытянувшему шею Иссуту, отчего Ассат почувствовал даже какое-то удовлетворение, рывком выдернули капитана из толпы его людей. За спиной раздалось недовольное ворчание, которое, впрочем, мгновенно утихло. Стоящие рядом товарищи с культями вместо кистей рук наглядно доказывали, насколько опасно шутить с этими обманчиво-равнодушными молчаливыми фигурами. Ассата подволокли к борту, грубо перевалили на галеру Суммута и швырнули на палубу, совсем рядом с мачтой, к которой был подвешен Суммут. Ассат чуть не ткнулся носом в его грязные ноги и брезгливо сморщился. И тут все смолкло. Послышались шаги, а чуть погодя Ассат увидел, как перед самым его носом остановились ноги в крепких кожаных калигах на подошвах, подбитых шершавой акульей кожей. Такие калиги не скользили по палубе, даже сплошь залитой водой. Он поднял глаза. Перед ним стоял второй из командиров. Тот, что остался на палубе галеры, когда первый приходил за ним. Окинув его спокойным, но каким-то мертвым взглядом, таким смотрят на труп люди, которые на своем веку повидали уже много трупов, командир повернулся к Суммуту, обвисшему на посиневших и вздувшихся от перетянувших их веревок руках:
— Капитан Суммут?
Тот с трудом приподнял голову и посмотрел на стоящего перед ним помутневшими глазами. Подошедший слегка искривил губы в гримасе, которую каждый мог понимать по собственному желанию. Кто-то, возможно, счел бы ее улыбкой, но для этого нужно было иметь большое воображение и несколько большую уверенность в том, что он увидит восход солнца.
— Мы искали именно вас. Я думаю, вам интересно узнать — почему?
Если Суммуту и было это интересно, то он никак этого не показал. Командир напавших повторил гримасу, потом поднял руку, и из-за его спины выдвинулся воин с какими-то свитками в руках. Командир развернул их и ткнул в нос Суммуту:
— Ты ограбил корабли, которые имели нашу страховку.
У Ассата засосало под ложечкой. Странный фарс оборачивался кошмаром. Командир опустил взгляд на Ассата:
— Ты мог бы его остановить.
Ассат молчал. По извечному ситаккскому закону моря тот кто имеет меч, может обвинить склонившего голову хоть в сожительстве с камбалой и будет прав. По-видимому, это знал и командир. Бросив на лежащего взгляд, в котором мелькнула ирония, он поднял глаза на Суммута и негромко произнес:
— Снимите эту падаль.
Воин, стоявший за левым плечом капитана, шагнул вперед и одним движением меча перерубил веревку. Суммут рухнул на палубу. Командир склонился над ним и сунул в лицо свитки:
— Ты ведь посмеялся над этим, Суммут, и отправил купцов на корм акулам. Даже не стал выставлять их на торги на аккумском базаре.
Суммут повел глазами на болтавшиеся перед носом свитки, но не сумел сфокусировать взгляд. Командир сделал шаг назад и выпрямился. Потом окинул взглядом стоящих у бортов пиратов, вздохнул и негромко, но так, чтобы его слова услышали все, кто находился на палубах обеих «акул», произнес:
— Каждому да воздастся по делам его. — Затем сделал знак рукой и вернул свитки своему воину. Тот взял бумаги и, шагнув вперед, одним ударом развалил Суммуту живот на две половины. Ситаккец взвизгнул и прижал руки к ужасной ране, чисто рефлекторно пытаясь не дать кишкам вывалиться наружу. Что, впрочем, ему не очень удавалось. Воин смял свитки и резким движением вогнал их в разрубленный живот. Суммут тоненько завизжал и засучил ногами. Воин шагнул назад, воткнул меч в палубу, и, кивнув товарищу, вместе с ним подхватил тело Суммута и выбросил за борт. Командир дождался всплеска и, чуть склонив голову над бортом, негромко произнес:
— Передай купцам, что мы выполнили нашу часть договора, Суммут.
Несколько мгновений стояла тишина, потом раздался всплеск от плавника всплывшей акулы. Командир сумрачно глянул в сторону команды Суммута:
— Этих следом. Так же.
Над палубой поднялся дикий вой, кое-кто пытался сопротивляться, но это кончилось тем, что вместо нескольких человек в воду полетели безногие и безрукие, но еще живые обрубки. Только Сассат по прозвищу Хвост Суммута — невысокий, но подвижный как ртуть и, по слухам, являвшийся причиной того, что в последнее время Суммут перестал захаживать к портовым шлюхам, — сумел вывернуться и, проскользнув под опускающимся мечом, прыгнул к капитану униремы. Сверкнул спрятанный нож, но тут же замер, остановленный рукой командира, перехватившего кисть Сассата и задержавшего острие на расстоянии ладони от своего горла. Противники застыли, глядя друг другу в глаза, потом командир начал медленно разворачивать руку с ножом к животу нападавшего. Сассат яростно завизжал, перехватил нож второй рукой, пытаясь остановить это неумолимое движение, но это ему не помогло. Ассат завороженно смотрел, как нож приближается к животу, разрезает рубаху, как Сассат, побледнев, пытается отодвинуться, потом изо всех сил втягивает живот, как нож рывком входит в тело и Сассат, за миг до этого снова закричавший, вдруг захлебывается собственным криком, а нож медленно ползет вверх, оставляя за собой сначала черную полосу, которая затем разваливается, выпуская в образовавшийся проем скользкие кишки. Командир на мгновение задержал руку, затем сделал какое-то движение, после которого Сассат обмяк и, прерывисто дыша, обвис на руке, все еще сжимающей нож. Неуловимым движением одной руки командир вышвырнул тело за борт. Ассат вздрогнул и закрыл глаза, а его губы сами собой прошептали:
— Хорки.
Некоторое время из-за борта слышались отчаянные крики, иногда переходящие в звериный вой, потом все стихло. Командир задумчиво посмотрел на лужи крови, залившие палубу у борта, медленно повернулся к помертвевшему Ассату:
— Сколько груд в твоей команде?
Ассат несколько мгновений с ужасом смотрел в повернувшееся к нему лицо, а потом сипло прошептал непослушными губами:
— Четыре.
— Кто еще, кроме тебя, старшие в грудах? И постарайся сказать так, чтобы я понял с первого раза.
Ассат судорожно сглотнул и постарался:
— Иссут, мой помощник, Ссам, кормчий, и Нуттум, боцман. Командир кивнул воинам, и через некоторое время все трое названных рухнули на палубу рядом с Ассатом. Иссут задрал голову и прошипел в побелевшее лицо капитана:
— Пресная медуза, ты предал нас! — За что тут же получил рукоятью меча по макушке. Командир молча смотрел на них.
— Как бы ты поступил, Иссут, — наконец заговорил он, — если бы знал, чем кончится нападение Суммута?
Тот яростно вскинулся и заорал:
— Поставил бы марсового получше. Чтобы пораньше заметить ваши корыта. — Он завыл и выдал самое грязное ругательство из тех, которые знал, а потом снова завопил: — «Акулы» с Ситакки еще пойдут по вашему следу. Вы еще будете кормить волков моря!
Командир несколько мгновений смотрел, как беснуется Иссут, а потом кивнул воину. Тот спокойно шагнул вперед, схватил Иссута за горло, взмахнул мечом, и вскоре вой Иссута захлебнулся за бортом. Командир обратился к Ссаму:
— А ты?
Кормчий, мелко дрожа, забормотал что-то, но командир наморщил лоб и негромко произнес:
— Я не слышу.
Ссам задрожал так, что застучали зубы, но на мгновение справился с дрожью и взвизгнул:
— Я бы его остановил.
Командир кивнул и повернулся к Нуттуму:
— А ты, боцман?
Тот торопливо закивал головой:
— Я тоже, и я тоже, тоже…
— А что скажет капитан?
У Ассата затеплилась какая-то странная надежда.
— Я никогда… — Его голос осекся, но Ассат справился с волнением и более твердо произнес: — Я никому не позволю нападать на купцов, у которых есть ваша… эта…
— Это называется страховка. — Командир усмехнулся. — Что же, ситаккцы, вы угадали правильный ответ. И всего со второй попытки. — Он сделал паузу. — А чтобы вы никогда его не забывали, — приказал он негромко, — обрубить им большие пальцы.
Когда взошло солнце, Ассат стоял на все еще залитой кровью палубе своей галеры и тупо смотрел на плавающие вокруг обгоревшие бревна, оставшиеся от галеры Суммута. А у самого горизонта белели косые мазки парусов уходивших унирем. Ассат потер лоб перебинтованной ладонью и стиснул зубы. Пожалуй, это был его последний поход. Море становилось очень неуютным местом, и виной этому был совсем не бог морей Саиттан.

В дверь постучали. Грон отложил лист и потер глаза. С той поры как вернулся из рейда к Ситакке, он не разгибаясь трудился над учебником. В Герлен возвращалось все больше кораблей, а новые бороздили прибрежные воды, слаживая команды и проводя учебные абордажи. Правда, пока он запретил опускаться на юг ниже траверза Зубьев дракона. Флот готовился к атаке на горгосцев. Но все, что было необходимо, пока хорошо делалось без него. И он решил наконец заняться выполнением обещания, данного Улмиру еще две с лишним луны назад.
— Да!
Дверь отворилась, и вошел Яг. Грон отложил самописку и посмотрел на Яга. Тот, тяжело ступая, подошел к столу и оперся на него руками. Грон усмехнулся. Яг, что называется, производил впечатление. Он поседел, погрузнел, лицо избороздили морщины, но мощные мышцы, оплетающие руки и натягивающие рубаху на плечах, остались прежними, а в глазах горел огонек, очень многим казавшийся недобрым.
— Ну-ну. — Яг бросил насмешливый взгляд на стол, заваленный исписанными листами, взял один, просмотрел. — Что пишешь на этот раз?
— Думаю, это будет называться что-то вроде «О некоторых особенностях современных представлений о физике».
— Ну и как, все получается? Грон с хрустом потянулся.
— Пока не знаю. — Он вздохнул. — Слишком разный уровень. То, что мне кажется очевидным, для многих других — невероятное откровение. — Грон усмехнулся. — Я ведь никогда не учил физику. У меня были интересы несколько в других областях. Достаточно далеких от начального образования, да и от университетского тоже.
Они помолчали.
— А что такое физика?
— Когда отпечатают, я пришлю тебе экземпляр. Прочитаешь-узнаешь.
Яг неодобрительно покачал головой. Грон рассмеялся.
— Ну конечно, тебе бы хотелось, чтобы я мчался на белом коне впереди Корпуса давить Орден и покорять народы.
Яг искривил губы в улыбке, пытаясь сердиться на фразу об этой непонятной физике. Как ему казалось, он совсем не заслуживает даже такого косвенного напоминания о том, что был сыном портовой торговки и научился читать и писать, только когда Грон заставил его это сделать.
— Я давно уже оставил всякие попытки понять твои действия. Единственное, в чем я убедился к сегодняшнему дню, что, как бы абсурдно ни выглядело то, что ты предлагаешь, в конце концов оно оказывается ошеломляюще эффективным.
Грон удивленно уставился на Яга:
— Признаюсь, одной этой фразой ты дважды поверг меня в изумление. Во-первых, тем, что ты признал, что хотя бы часть того, что я совершил не мечом, заслуживает одобрения, а во-вторых, тем, что ты умудрился выразить это ТАКИМ образом.
Яг снова изобразил улыбку:
— Растем.
Некоторое время они смотрели друг на друга. Потом Яг отвел взгляд. Грон нахмурился. Трещина, которая образовалась между ним и Ягом, никак не желала зарастать. С этим надо было что-то делать, но время, время… Грон попытался продолжить разговор:
— Значит, сейчас ты считаешь, что и моя идея со страховкой тоже была не совсем абсурдной?
Яг коротко кивнул:
— Комар пишет, что, после того как дошли слухи о твоем рейде и судьбе капитана Суммута, купцы в очередь выстраиваются. Комар уже замучился. Его перехватывают в банях, рвутся в дом, подкупают слуг. Пытаются всучить деньги, лошадей, красивых рабынь и еще кучу всякой дорогой дряни. Только бы он согласился взять страховку.
Грон кивнул. Об этом Комар не преминул написать и ему.
— Я же тебе говорил, что, для того чтобы получить деньги от купцов, совсем не обязательно принуждать их к этому мечом.
Яг искривил губы:
— Ну, пока мы отдали больше, чем получили. Грон возразил:
— Скоро будет наоборот. Подожди, если дело так пойдет и дальше, то скоро откроем страховые конторы у венетов и в Горгосе.
— Столько хлопот… — Яг все еще кривил губы. — Достаточно было бы издать эдикт и отрядить пару сотен для вразумления особо упрямых.
— Ты прав, — согласился Грон, — но это сработало бы только один раз. Потом у тебя не было бы ни купцов, ни золота. А так они будут отдавать деньги каждый год.
— Потом можно было бы, как ты и планируешь, обратиться к другим купцам, тем же венетским или горгосским. А что касается денег, то как только ты уничтожишь пиратов, кто станет тебе платить?
— Ну, есть еще бури, молнии, рифы. Разве, если не будет пиратов, каждый купец будет точно уверен, что вернется с товаром? К тому же кто тебе сказал, что я собираюсь уничтожить ВСЕХ пиратов. Те, кто вовремя поймут, кого можно грабить, а кого нет, — пусть живут.
Яг кинул на Грона удивленный взгляд и вновь криво усмехнулся. Они посидели молча, ощущая некоторую неловкость, висящую в воздухе. Яг вздохнул. Грон хмыкнул:
— Не кори себя, паук, я прекрасно знаю, насколько редко ты приходишь с хорошими вестями.
Яг поднял на него тяжелый взгляд. Несколько мгновений рассматривал, потом тихо спросил:
— А почему «паук»?
Грон несколько мгновений раздумывал, в какой форме объяснить свои слова, потом решил с юмором съязвить:
— Ты не знаешь, как тебя называют в Корпусе? — Он деланно-изумленно посмотрел на Яга. Тот помрачнел. — Кстати, и не только в Корпусе. Я думаю, дело в том, что ты, как паук, широко раскидываешь свои невидимые сети и ловишь в них зазевавшихся… мух.
— Я не слышал, — буркнул Яг.
Грон покачал головой и спокойно, но несколько наставительно произнес:
— Вероятно, ты сумел убедить своих подчиненных, что подобные сведения тебе не нужны или их донесение до твоего уха опасно для доносящего.
Яг разлепил губы:
— Ты ткнул меня носом в мое дерьмо как щенка.
Грон хохотнул:
— Не злись. Ты же знаешь, я занимался тем, чем занимаешься ты, намного дольше. И скажу тебе, что у меня были не менее сильные противники, чем Орден. А что касается моих слов, то будь уверен — это просто добрый совет.
Яг кивнул:
— Знаю, но мне от этого не легче.
Оба еще немного помолчали, потом Грон встал, сгреб исписанные листы, легко постукивая кипой об стол, как он научился, когда работал в типографии еще в ТОЙ жизни, сделал аккуратную пачку и положил ее на задвинутую в угол этажерку Потом сел за чистый стол и откинулся на спинку стула.
— Ну что ж, докладывай. Яг сурово вздохнул.
— Наш маленький друг объявился в храме Магр.
Грон на мгновение задумался. Оба понимали, что это могло означать только одно. Перемирие, в длительность которого не верила ни одна сторона и которое все-таки продержалось четыре года, окончательно закончилось. Точнее, оно окончилось еще тогда, когда первые горгосские триеры вышли из своих портов, но сейчас дело запахло большой войной. Намного страшней, чем та, что пронеслась над страной четыре года назад. Грон поднял глаза на Яга:
— Что-нибудь еще известно?
Яг пожал плечами. После того как Грон открыл, каким образом ему удалось быстро узнать о виновном в гибели купцов, Яг, несмотря на то что уже вовсю пользовался его гениальной задумкой, все еще чувствовал восхищение. Грон придумал, как использовать заблокированные Орденом Места власти. Они не могли установить связь со своей стороны, но каждый, кому Грон вручил магические предметы и научил, как надо с ними обращаться, в определенные дни приходил в расположенные поблизости Места власти и сам вызывал Атлантор. Информация шла потоком.
— За это время в храме побывали несколько капитанов, около десятка посвященных высшего ранга в одеждах кочевников, а также купцы, паломники и еще полторы тысячи посетителей. Б самом храме у нас нет источников, так что вполне возможно, что кто-то проник туда в обличье паломника или дровоноса, — Яг испытующе поглядел на Грона, — хотя я сильно сомневаюсь. Тогда бы и остальные гости хоть как-то маскировались… — Он помолчал и веско закончил: — По информации, поступающей из разных мест, Орден чувствует себя в Горогосе как никогда свободно. По-моему, они решили даже пренебречь своим древним правилом — абсолютным соблюдением тайны ради повышения оперативности и эффективности действий.
— Да, в борьбе с Измененным Орден отринул много своих традиций, — отозвался Грон. — Правда, для нас это не так уж и хорошо, потому что они связывали его по рукам и ногам. Взять одно только одобрение использования механических молотов и мехов, приводимых в движение водяным колесом. Так что даже если Орден… уцелеет, он уже никогда больше не будет таким, как раньше.
Яг машинально отметил, что Грон говорил о себе в третьем лице.
— Ты сильно изменил весь этот мир, Грон, — сказал он. — О тебе будут помнить еще много поколений.
По лицу Грона пробежала тень. Какое-то время он молча сидел, уставя взгляд на стену.
— Как люди? — наконец заговорил он.
— Те, что в долине, в суточной готовности, — ответил Яг, — а остальные работают. Пока все целы. Во всяком случае, были целы, когда отправляли последнее донесение, — поправился он, — кстати, сведения о Храме пришли от одного из тех, кто ушел год назад.
Три года назад Грон приказал Ягу отобрать сотню надежных людей из бойцов Корпуса, которые заканчивали службу, и объяснил, по каким критериям и как производить отбор. Яг наметил пять сотен кандидатов, полгода запугивал их, соблазнял деньгами и посулами и наконец, отобрав полторы сотни, привез на беседу к Грону. Тот сначала поговорил с каждым, а потом собрал всех на небольшой лужайке у водопада, милях в семи от крепости Горных Барсов. Место было выбрано с умом. Площадка, на которой расположились приехавшие небольшими группами бойцы, переодетые в одежду крестьян, табунщиков, погонщиков волов и горных охотников, была окружена редким кустарником, который не давал возможности соглядатаю спрятаться поблизости и очень затруднял наблюдение издалека. А водопад заглушал слова. Так что в десяти шагах за пределами площадки уже ничего невозможно было разобрать. И подходов к площадке было несколько. Так что если кто и засек, что сюда съезжаются какие-то люди, то для того, чтобы выследить всех, нужно было задействовать слишком много людей. А Яг, по совету Грона, собирался сразу после окончания собрания выпустить своих новичков из команды поиска с задачей засечь возможное наблюдение. При этом не открывая им ничего о самом собрании и о тех, кто мог вести за ним наблюдение. Так что в этом мире, до сего момента вряд ли представлявшем о методах многослойного прикрытия, такой комплекс мероприятий давал почти стопроцентную гарантию сохранения тайны.
Когда Грон, в кожаных штанах, вывернутой мехом наружу безрукавке и в грязном шерстяном «бедуинском» платке, закрывавшем лицо, появился на поляне в сопровождении Яга одетого подобным же образом, то в первый момент на их появление никто не отреагировал. Вновь прибывших окинули спокойными и равнодушными взглядами и отвернулись: вопросов они не задавали, значит, знали, что к чему, а что касается закрытых лиц, то так поступили почти все из присутствующих. Но стоило Грону открыть лицо, как все повскакивали на ноги. Яг отчаянным взмахом руки удержал восторженный вопль, уже готовый вырваться из полутора сотен глоток.
— Чума на ваши головы! — Яг досадливо сморщился. — Если бы Грон хотел быть замеченным там, куда долетит ваш вопль, он оделся бы иначе.
Бойцы смущенно переглянулись. Грон усмехнулся и негромко предложил:
— Садитесь. — Он оглядел молниеносно упавших на сухие зады бойцов, оценил выучку и привычку к повиновению, потом улыбнулся и начал: — Я собрал вас для того, чтобы объяснить вам, что мне от вас надо. Каждый из вас уже встречался со мной и знает, что мне требуется ни много ни мало как ваша жизнь. Все вы готовы отдать ее мне, но, полагаю, никто пока не представляет, насколько большим вам придется пожертвовать… — Он обвел взглядом устремленные к нему лица. — Я здесь для того, чтобы это объяснить.
На несколько мгновений над поляной повисла тишина, потом среди присутствующих пролетел возбужденный шепот. Бойцы не понимали Грона. Каждый знал, что готов умереть за него, и надеялся, что и Грон верит в это. Грон мысленно улыбнулся. Они были правы, он верил в них, но ему меньше всего нужна была их смерть. Он собирался забрать у них именно то, о чем говорил, — жизнь, и по возможности долгую. А это было не одно и то же. Однако надо было убедиться, что здесь находятся только те, кто имел на это право. Грон кивнул Ягу, и тот, сделав шаг вперед, негромко приказал:
— Обнажить левый локоть.
И он прошел по рядам, протирая каждому левый локоть тряпкой, смоченной в растворе, приготовленном лично Гроном. После легкого мазка на локте проступало изображение барса. Когда все были проверены, Яг вернулся к Грону, коротко кивнул и уселся рядом.
— Я ни мгновения не сомневаюсь в том, что любой из вас готов умереть по зову и во славу Корпуса, если бы это было не так, ни один из вас не сидел бы здесь передо мной. Но мне нужна ваша жизнь. Долгая и тяжелая. Прожитая именно так, как нужно мне и Корпусу, а не так, как хотелось бы вам. Вы должны быть готовыми жить там, где нужно мне, быть тем, кем нужно мне, даже рабом или пиратом, пробираться в постель к тем женщинам, которые понадобятся мне, и вызывать отвращение у тех, у кого это будет необходимо мне. Даже если вы всей душой презираете первых и любите вторых. Вы должны научиться плавать в нечистотах и лизать пятки подлецам, если мне это будет необходимо. Вы можете умереть, и ваш труп сгниет в какой-нибудь выгребной яме, безвестный, никем не оплаканный. Вы должны быть готовы предстать перед теми, кто вам дорог, в личине изменника и предателя и заставить их всем сердцем презирать вас, если я этого захочу. И только я один буду знать правду о вас. Это будет секрет между двумя людьми. Мной и… каждым из вас — Он обвел взглядом ошеломленные и враз посуровевшие лица и, выделяя голосом каждое слово, закончил медленно: — И эта жизнь будет длиться до самой вашей смерти.
Над поляной повисла напряженная тишина. Многие из тех, кто пришел сюда, думали, что Грон собирается набрать какую-то новую личную стражу, хотя то, как был обставлен отбор, и навевало мысли, что им не светит красоваться рядом с Гроном в великолепных доспехах во время парадов и учений или мчаться в атаке, гордо неся личный штандарт командора рядом с его конем, но такое…
— У вас есть одни сутки, чтобы принять решение, но те, кто согласится, пусть знают — обратного пути не будет.
На следующий день Грон появился почти в полдень. Количество людей у костров, которые были разведены прошлым вечером, уменьшилось не намного. Яг, еще утром доложивший, что за ночь ушли только чуть больше двух десятков, как и вчера, маячил за спиной. Заметив Грона, все поднялись на ноги, но на этот раз никто не сделал попытки приветствовать его криком, а когда Грон вгляделся в их глаза, то увидел, что в них поселилась горечь. Все, что Грон обещал им вчера, было совсем не то, что они готовы были отдать Корпусу, но раз он потребовал от них такого… Они поняли, что готовы отдать Корпусу и это. У Грона запершило в горле. Он вдруг почувствовал, что никакие слова больше не нужны. То, что эти люди остались здесь, говорило само за себя. Поэтому он лишь глухо произнес: — Что ж, начнем работать.
И вот теперь часть тех людей уже была далеко отсюда, обживала нищенские подстилки на базарах Горгоса, мелкие лавочки на Аккуме, в рабских ошейниках отворяла двери роскошных венетских дворцов и надрывалась, ворочая тяжелые весла в гребных камерах ситаккских галер. А другие, которых было почти пять десятков, уже три года жили в тайной горной долине, не только осваивая все то, чему Грон пытался их научить в искусстве конспирации, тайнописи, тихого умерщвления человека и скрытного проникновения в пределы усиленно охраняемых объектов но и вживаясь в образы бродячих акробатов, торговцев, пилигримов… Трудно было рассчитывать, что Грон будет точно знать, откуда Орден нанесет удар. И, вероятнее всего, они больше не рискнут полагаться только на силу мечей. Поэтому Грон планировал при первых признаках того, что Орден зашевелился, разослать по близлежащим странам свои боевые группы. Чтобы иметь возможность при особой необходимости нанести удар далеко от полей, на которых лилась бы кровь бойцов и трещали древки ломающихся копий. Причем Горгосу он уделил основное внимание. Туда должны были отправиться аж три группы. И вот теперь наступил этот час.
— Отправляй.
— Маршруты?
Грон мгновение всматривался в глаза Яга, но тот спокойно выдержал его взгляд.
— Они знают.
Яг также спокойно кивнул, встал и покинул кабинет. На душе была пустота. Все-таки тот посвященный был не во всем не прав, и Яг сразу почувствовал это. Не зря же его слова так запали в душу. И ведь он до сих пор не доложил Грону о том разговоре…
А вечером, когда в караул уже заступила ночная смена, к воротам Герлена прискакало трое всадников. Двое были «ночными кошками» из крепости Горных Барсов, а третий…. Третьим был Сайторн.

К назначенному месту они подъехали уже после полудня. Грон еще утром начал нервничать, нетерпеливо ерзать в седле и время от времени привставать на стременах, пытаясь разглядеть что-то среди этих унылых однообразных холмов. Но каменную бабу первым заметил Сайторн. Хотя никакой его заслуги в этом не было. Просто она показалась именно с его стороны, причем там, куда он смотрел в этот момент. Сайторн остановился и указал рукой на грубо обтесанный каменный столб, в котором только при очень сильном воображении можно было увидеть стоящую скособоченную женщину с огромным беременным животом. Грон галопом рванул вперед, далеко опередив приставленных к нему двух бойцов. Объехав бабу, перед которой уже стоял на коленях спешившийся проводник, Грон дал шенкеля Хитрому Упрямцу и вылетел на ближайший гребень. Через несколько мгновений рядом с ним остановился Сайторн. Степь впереди резко изменилась. Будто кто-то провел по гребням холмов невидимую границу. Лежащие перед ними холмы выглядели больными. Чахлая растительность постепенно исчезала, и дальше начинались голые камни и песчаник, выветрившиеся до каких-то причудливых форм. Грон некоторое время рассматривал эту картину, потом жестом подозвал одного из бойцов:
— Капитана ко мне.
Тот появился почти мгновенно, будто ждал, прячась за крупом Хитрого Упрямца. А может, так оно и было на самом деле.
— Лагерь разобьем здесь. Судя по ландшафту, тут еще безопасно. Да и проводник говорит, что, когда степняки приходят к Злой матери на большой хурал, стойбища ставят с этой стороны холмов. И пока это еще никому не повредило. — Грон еще раз окинул горизонт взглядом из-под ладони и сказал: — Оседлай мне другую лошадь, я собираюсь немедленно отправиться туда, — он бросил вопросительный взгляд на Сайторна, и тот утвердительно кивнул, — только вдвоем с Сайторном и проводником. Так что приготовьте нам три комбинезона и маски. Вопросы?
Вопросы у капитана, понятно, были, но Грон отдал распоряжения таким тоном, что капитан понял — лучше их оставить без ответов.
Спустя полтора часа они уже пробирались по дну небольшой лощины или, скорее, ущелья. Грон рыскал по сторонам как хорошая охотничья собака, выискивающая след, потом вдруг остановился, упал на колени и с возбужденным видом осторожно потер тонкочешуйчатый, похожий на слюду кристалл с матовым зеленоватым отливом. Несколько мгновений он разглядывал его, потом повернулся к стоящему рядом степняку:
— Значит, говоришь, гиблое место, скотина дохнет, язвы у людей открываются?
Тот торопливо закивал головой и залопотал что-то по-своему. Но Грон не стал вслушиваться. Он поправил тонкие кожаные перчатки и примитивный тканевый респиратор и полез вверх по осыпи. Взобравшись на косогор, он внимательно осмотрел лощину, небольшие холмы вокруг и широким шагом направился в сторону проема узкой пещерки, видневшейся неподалеку. Протиснувшись внутрь, он вытащил из связки, притороченной за спиной, факел, запалил его и пополз вперед на четвереньках, внимательно осматривая стенки. Наконец ему повезло. В неверном свете факела он увидел на стене, на срезе песчаника, небольшой мазок вещества, очень похожего на смолу. Грон достал бронзовую лопатку, осторожно счистил мазок в завинчивающийся свинцовый пенал и попытался развернуться. Это оказалось делом невозможным. Грон чертыхнулся и стал осторожно пятиться назад.
Сайторн уже ждал у входа в пещерку. Грон чуть отдышался, жестом подозвал коновода, и они молча двинулись в обратный путь.
До лагеря они добрались через полчаса. Бойцы уже развели костры. Два больших, а ниже по склону, чуть в стороне, один поменьше. Все уже привыкли, что командор и этот чужак каждый вечер о чем-то долго беседовали друг с другом наедине. Зачастую приходилось неоднократно разогревать ужин, прежде чем они подходили к общим кострам или командор разрешал принести ужин к своему. Кони слегка запарились, и лагерный коновод, поймав поводья, принялся гонять их по кругу, ожидая, пока они чуть остынут, чтобы, следуя строгому наказу Грона, как следует их выкупать. Сайторн вымылся сам, дождался, пока Грон также тщательно отскоблит кожу и несколько раз вымоет голову, уши и прополощет рот, потом подал ему полотенце. И когда тот, хорошенько вытеревшись, швырнул полотенце к снятому ранее сплошному кожаному комбинезону, прошитому двойным швом, кожаным перчаткам и кожаному же шлему с шейным клапаном, Сайторн негромко спросил:
— Ну что, это то, что тебе нужно? Грон скорчил гримасу неуверенности:
— Кто его знает? Здесь нужен профессиональный геолог. А я всегда работал с чистыми материалами. Но судя по тому, как описывают это место… Очень может быть.
— И как узнать точно?
Грон достал свинцовый пенал.
— Я взял образец. Впрочем, это вполне может быть пометом летучих мышей. — Грон вздохнул. — Ладно, во всяком случае, если судить по слухам, которые ходят об этом месте, из пяти остальных, нам известных, это — самое перспективное. — Он повертел цилиндрик у носа и пожал плечами. — Все равно больше найти не успел бы. Завтра выеду пораньше и полазаю по осыпям и щелям, может, накопаю еще. Тогда и проведем анализ.
Солнце уже зашло, и закат пылал на небе как небесный пожар. Грон припомнил рукотворное зарево, которое ему довелось несколько раз увидеть в прежней жизни, и невольно содрогнулся от того, что планировал сделать. Но иного выхода не было. Ему надо было срочно заполучить «большую дубинку». Такую, заиметь достойный ответ на которую в этом мире никто не мог рассчитывать. По зрелом размышлении, ограничение на развитие технологий было вызвано именно попыткой перекрыть людям доступ к мощному оружию. До сих пор они незыблемо стояли на этом, и Грон мог бы найти немало оправданий подобному подходу, опираясь на историю своего собственного мира. Но того, что готовил Орден, этот мир, несмотря на всю его грязь и кровь, по мнению Грона, совсем не заслуживал. И для того чтобы предотвратить неизбежное, он должен был заставить своих противников играть по своим собственным правилам. Просто внедряя новые технологии в областях, находящихся под его властью, и создавая систему распространения знаний, он не мог быть уверенным в выигрыше, даже будь у него время. А времени у него не было. К тому же он не был уверен, что даже если он успеет сделать все, что собирался, то сумеет остановить неизбежное. А потому ему нужно было сломать, изменить сам Орден, заставить своих врагов включиться в гонку технологий, чтобы даже в случае неудачи у людей следующей Эпохи появился бы шанс. Иначе — замкнутый круг.
— Так сколько, ты говоришь, осталось времени? — спросил Грон. Сайторн усмехнулся:
— Ты спрашиваешь меня об этом каждый час уже третий год.
— Просто это помогает мне лучше думать. — Грон стиснул зубы.
— Понимаю, — сказал Сайторн. — Это очень сложно, сражаться одному против целого мира.
Грон мотнул головой:
— Не так. — Он посмотрел Сайторну в глаза. — Понимаешь, я, конечно, тоже не сахар, могу устроить кровопускание, войну, положить несколько десятков или сотен тысяч довольно приличных людей просто потому, что они на другой стороне, но… — он задумался, — я прекрасно представляю себе, что я не бог, а этот мир, если к нему руки приложить, совсем не плох, и я не собираюсь с ним сражаться. Это… просто ребенок. Он может вредить, буянить, пакостить по-мелкому или по-крупному, но он не враг. Его можно отшлепать, наказать как-то, но мне никогда не приходило в голову смахнуть его, как надоевший песочный домик, что, если верить вашей Книге Мира, не раз проделывал тот, кого ты называешь Творцом. С помощью преданной ему банды кровавых фанатиков. — Он помолчал. — Хотя в их ненависти к новым знаниям есть и некоторое рациональное зерно. Я сам придерживаю кое-какие военные технологии, если считаю, что пока могу без них обойтись, например, порох или динамит. Сайторн склонил голову к плечу, вслушиваясь в незнакомые названия, как бы пробуя их на вкус, и спросил:
— А это… — он кивнул в ночную темень, где притаились странные холмы, к которым они ездили сегодня днем, — это страшнее пороха? По-моему, ты сам боишься того, что собираешься сотворить.
Грон вздохнул:
— Ты прав. — Он яростно потер лицо ладонью. — Это много страшнее пороха, но дело в том, что никто, кроме меня, не сможет этого повторить еще очень много лет, а вот порох… — он усмехнулся, — это намного проще.
Некоторое время они молчали, глядя на пламя костра. Послышались шаги, из темноты вынырнул сержант и вытянулся перед Гроном:
— Мой командор, ужин готов. Грон кивнул:
— Спасибо, сейчас идем.
Сержант переминался с ноги на ногу, наконец неловко поежился и, кашлянув, спросил:
— Может, принести? Грон улыбнулся:
— Не стоит. Не думаю, что сегодня мы просидим слишком долго. Я устал, а завтра предстоит тяжелый день, так что скажи ребятам, пусть уже наваливают в котелок.
Сержант козырнул, недовольно покосился на Сайторна и потопал обратно. Сайторн проводил его взглядом.
— Твои люди любят тебя, Грон, а я так и остался для них чужим.
— Мы из Корпуса, Сайторн, а ты нет, — заметил Грон. — Ты же сам не захотел, чтобы было по-другому.
Сайторн пожал плечами:
— Ты ведь не только учишь их сражаться, но и пытаешься перекроить их мозги, а я решил больше никому не позволять делать это со мной.
— Но поскольку ты знаешь об этом, с тобой подобный номер невозможен, — ехидно заметил Грон.
Сайторн улыбнулся:
— Я лучше остерегусь, а то я уже привык, что все, что ты делаешь, — ты делаешь хорошо.
Они захохотали.
Над степью пронесся крик степной совы. Грон утер выступившие от смеха слезы и махнул рукой:
— Ладно, поболтали, и будет. — Он поднялся на ноги. — Пошли, ужин остывает, — и зашагал к кострам.
Сайторн постоял еще немного, наблюдая, как гаснет пламя маленького костерка. Потом посмотрел на звездное небо. Прошло уже почти семь лет с того дня, как он подошел к воротам крепости Горных Барсов и, показав кинжал, попросил часового проводить его к командору. Именно этот день был последним, когда он мог считать себя членом Ордена. Вернее, по орденским законам, он заслуживал смерти уже после самовольной попытки отравить Грона крошеным промбоем, ядом, от которого не было спасения. Никто, соприкоснувшийся с Измененным, не имеет права на жизнь. Но до того дня он по-прежнему считал себя сыном Ордена, исполняющего волю Творца и несущего людям этого мира свет истины. До того дня… Звезды холодно и равнодушно сияли на огромном куполе степного неба. Ему вдруг припомнилось, как точно такой же ночью он сидел у рыбацкого костра на побережье и слушал песню о том, как смелый воин Грон-Казимир прыгнул навстречу ситаккским «акулам», чтобы спасти людей, которых он видел всего один день, но успел полюбить. А вокруг сидели, блестя глазенками, десяток ребятишек. Половину из них звали Гронами, а другую Казимирами. В той песне еще говорилось, что воин вернется, когда небо упадет на землю и боги разгневаются на людей и захотят их уничтожить. Сайторн зашагал вслед за Гроном. Не каждому доводится присутствовать при том, как легенды становятся явью. Впрочем, чего еще ждать от Измененного?
Следующий день начался рано. Грон проснулся на заре, тихонько вышел из палатки, умылся ключевой водой, натянул последний из оставшихся комбинезонов и снова отправился в лощину, перед отъездом приказав офицеру никого не выпускать за пределы лагеря. Сайторн проснулся, когда Грон уже уехал, и, соответственно, оказался заперт в лагере до приезда командора. Он послонялся по окрестностям, поднялся ко вчерашнему кострищу, постоял, глядя, как бойцы старательно закапывают пепел от их комбинезонов, сожженных вчера вечером, ссыпанный в герметичный медный бак, и вернулся в палатку. Там он тщательно задернул полог, достал из тубуса тонкие листки и проверил ручку. Он по-прежнему не мог перебороть в себе заложенное с раннего детства отвращение к большинству усовершенствований, введенных Измененным, но некоторые, подобные ручке-самописке… Сайторн вздохнул и склонился над писчей доской.
«…Сие путешествие угнетало Великого Грона. Он всей душой противился тому, что собирался совершить, но не мог найти другого выхода. Как мне кажется, он пришел в это гиблое место, чтобы каким-то одному ему известным образом овладеть самой смертью. А может ли быть что-то более неестественное для того, кто собирался положить все свои силы, чтобы сохранить жизнь большей части живых существ, ныне населяющих наш мир…»
Сайторн увлекся и писал долго, вдумчиво, а потому чуть не пропустил момент, когда вернулся Грон. Он едва успел спрятать листки и повалиться на расстеленный плащ, как полог палатки отлетел в сторону и на пороге появился возбужденный Грон.
— Валяешься?! Когда вокруг вершатся такие дела! Сайторн сел с видом оскорбленной невинности.
— Вы же не оставили мне ничего иного, Ваша непреклонность. Судя по взглядам ваших бойцов, если бы я удалился от границ лагеря больше чем на полшага, мне бы с удовольствием прострелили пузо.
Грон захохотал и, быстро пройдя в угол палатки, выволок какой-то сверток, туго увязанный в войлок. Сайторн с интересом подобрался поближе. Грон разрезал веревки и осторожно развернул какой-то бронзовый цилиндр со стеклянным окошечком на боку, глиняный сосуд с плотной пробкой и двумя медными штырями, торчащими из нее, и какой-то диск, а также кучу шнуров с медной проволочкой в середине. Быстро соединив все это в причудливую конструкцию, он достал свинцовый цилиндрик, поднес его к стеклянному окошку и начал отвинчивать крышку. Как только между крышкой и корпусом появилась щель, диск, лежащий на столе, гулко защелкал, а спустя мгновение щелчки превратились в вой, диск затрясся, заскользил по столику и рухнул на пол. Грон торопливо завинтил крышку, осторожно положил пенал в сторону и перевел дух. Его лицо было бледно. В этот момент полог палатки поднялся и на пороге возник сержант с обнаженным мечом, за его спиной виднелся еще десяток бойцов. Грон как-то ошеломленно взмахнул рукой:
— Все в порядке, сержант. Вызовите ко мне капитана.
Сержант настороженно осмотрел пространство палатки, бросил на Сайторна угрожающий взгляд и, молча козырнув, вышел. Грон несколько мгновений сидел на полу, тупо уставясь на цилиндр, потом пробормотал:
— Руды, похоже, супербогаты, значит, содержание где-то около ноль пяти процентов, при стандартном соотношении изотопов это значит умножить еще на ноль ноль семь, получается… Для первого этапа нужно два — четыре года и несколько десятков тысяч человек, которые быстро превратятся в трупы…
В этот момент полог опять откинулся. На пороге стоял капитан.
— Мой командор, капитан…
Грон жестом прервал доклад и указал на валявшуюся в углу медвежью шкуру:
— Садитесь и слушайте внимательно. Пишете хорошо?
Капитан кивнул и достал из планшетки тонкие листки вощеной бумаги и самописку. В Корпусе все умели писать, а офицеры тем более, но степень этого умения иногда варьировалась очень сильно. Сайторн в очередной раз с удивлением подумал, почему Грон не захватил эскорт «ночных кошек», а привел с собой обыкновенную линейную сотню из Восточного бастиона, но кто разберется в мыслях Измененного? Оставалось надеяться, что это, как всегда, имеет свой смысл и, что случалось менее часто, не приведет к неприятным последствиям. Идти в глубь недавно еще абсолютно враждебной степи без серьезной охраны, это, знаете ли…
— Организовать разведку по эту сторону лощины. За линию, пересекающую центр лощины, не переходить, задача — найти источники воды и топлива, а также многокамерную естественную пещеру с перемычками между камерами не менее человеческого роста. Проводник говорит, что здесь такие есть, хотя показать ни одной не может. Из всех найденных источников взять образцы воды и привезти мне. Далее, подготовить двух гонцов до Восточного бастиона, с двумя сменными лошадьми каждый, выезжают завтра утром. Провести картографические работы на сорок миль в округе. Все передвижения за пределами лагеря осуществлять только в маске-респираторе. Все. Вопросы? Капитан подскочил, не успев доцарапать пером:
— Никак нет. Грон кивнул:
— Выполняйте.
Когда полог за капитаном упал, Грон несколько мгновений молчал, после чего повернул к Сайторну напряженное лицо со стиснутыми губами и в который уже раз спросил:
— Так сколько, ты говоришь, осталось времени? Сайторн почувствовал, что от тона, которым был задан этот вопрос, у него волосы встают дыбом. Но что-то в этом тоне заставило его разомкнуть губы и в тысячный раз произнести то, что выучил наизусть еще юношей, когда проходил послушничество под руководством самого Хранителя Творца:
— По велению Творца, годом Очищения является тысяча семьдесят седьмой. В этот год небеса обрушатся на землю, воды выйдут из берегов и подземные боги вырвутся наружу. Очищение будет длиться семь лет. Выживет один из десяти. Но все посвященные будут заранее укрыты в тайных местах, чтобы после окончания Очищения выйти к людям и нести им волю Творца. — Он сделал паузу и тихо закончил: — По календарю заггров год Очищения наступает через одиннадцать лет.
Грон несколько мгновений смотрел куда-то невидящими глазами, потом осклабился и произнес: — Успею.

Грон спустился к пирсу и двинулся к своему кораблю. Это не была уже ставшая привычной узкая и хищная унирема, предназначенная не столько для правильного морского боя, сколько для того, чтобы сразу после заката вынырнуть откуда-то из черноты между небом и морем и выплеснуть на палубу вражеского корабля волну беспощадных стальных клинков. Этот красавец был предназначен для другой стихии. Той, в которой трещат борта под ударами вражеских таранов и звонко хлопают тетивы баллист и катапульт. А прежде чем сойтись друг с другом в жаркой абордажной схватке, оба могучих противника могут таранными ударами отправить на корм акулам по нескольку вражеских кораблей. Он должен был стать сильным бойцом, который бы мог даже в тесной свалке морского боя противостоять не менее чем двум горгосским триерам. Могучая дирема, почти в полтора раза превышавшая в длину униремы и тем самым равнявшаяся триере, носила гордое имя «Росомаха» и, казалось, впрямь своим видом неуловимо напоминала этого сильного и хитрого зверя. Сто девять унирем уже вышли из гавани и, разбившись на пятерки, будто большие серые рыбины покачивались на волнах, покрывая ближнюю воду неровным пятнистым ковром, медленно шевеля при этом веслами, будто огромными плавниками, и пританцовывая на крутой волне. Семь дирем — которые хоть и назывались так же, как и боевые корабли элитийцев, но отличались от них, как мангуст отличается от суслика, — все еще покачивались у пирсов. Несмотря на то что он сказал мастеру Смигарту, Грон долго раздумывал — брать ли в поход эти корабли. Ибо до сих пор он руководствовался правилом, по которому для создания полноценной, слаженной команды необходимо, чтобы экипаж походил вместе не менее четырех — шести лун. Но экипажи дирем были по большей части укомплектованы опытными бойцами, ветеранами флота Корпуса, к тому же прошедшими хорошую морскую выучку на униремах. А некоторые уже успели побывать в бою во время разведывательного рейда вместе с Гроном. Да он и не представлял, как без них можно обойтись. Если им придется ввязаться в крупное морское сражение с более чем сотней кораблей, а скорее всего это неизбежно, диремы будут необходимы. Униремы — королевы в другой тактике. Увидев корабль, завалить мачту и идти вне пределов видимости, дожидаясь темноты, потом вынырнуть у борта из ночной темени и обрушиться на ошарашенного врага, не оставляя ему ни малейшего шанса. В обычном морском сражении они, конечно, тоже не плохи, но… пока есть возможность использовать их главное преимущество — маневренность. Когда же корабли, как это зачастую происходит уже к середине боя, сгрудятся на небольшом пятачке, то униремы, не имеющие тарана и со слабым метательно-артиллерийским вооружением да к тому же с гораздо более низкими бортами, окажутся в невыгодном положении. Поэтому Грону нужен был мощный ударный кулак, способный разорвать вражеский флот, разрезать строй, дать униремам пространство для боя.
С соседних пирсов послышался грохот убираемых трапов. Грон обернулся в сторону крепости и увидел Яга, сиротливо стоявшего у стены. Хотя почему сиротливо? За левым плечом, как обычно, возвышалась мощная фигура Слуя. Грон вздохнул. За прошедшее время он трижды пытался поговорить с Ягом, снять все время возникающую между ними завесу недоверия, но выходило только хуже. Особенно желчным Яг стал после того, как Грон вернулся из поездки с Сайторном… Грон махнул Ягу рукой и легко взбежал по трапу на палубу диремы, кивком дав понять капитану, что можно двигаться. Когда швартовы были отданы и, повинуясь согласованному движению более сотни весел, дирема отошла от пирса и начала разворачивать нос с мощным бронзовым тараном в сторону выхода из гавани, Грон подошел к мачте и, опершись на нее спиной, уставил взгляд в пространство.
Четверть луны назад они с Сайторном, покрытые с ног до головы дорожной пылью, въехали в ворота крепости Горных Барсов. Позади было четыря дня сумасшедшей скачки. Грон катастрофически опаздывал. Но ему пришлось задержаться в крепости Горных Барсов почти на два дня, чтобы привести в движение гигантскую машину собственноручно созданной им административной системы Корпуса. Вечером того же дня из ворот крепости выехали гонцы и помчались в разные стороны, неистово погоняя коней. Все распоряжения Грон не стал передавать по гелиографу. Приказ, доставленный гонцом да к тому же собственноручно написанный Гроном, должен был произвести гораздо более быстрое воздействие на управляющих кузнечных цехов и начальников продовольственных складов, на командиров гарнизонов и конезаводчиков Корпуса, а также на главного казначея и ректора Университета. Хотя все они явно придут в недоумение от того, что командору вдруг пришло в голову бросить производство оружия и расходовать дорогое железо на изготовление тысяч кайл, каменобитных молотов и лопат, и от того, что ему зачем-то понадобилось столько продовольствия на самом краю степи. И насколько разумно вбухивать такие средства на строительство где-то в сердце степи чего-то, судя по расходам, столь грандиозного? А главное, никто не поймет, почему Грон изменил своему, ставшему уже привычным, правилу и поставил во главе этого дорогостоящего проекта человека, не имеющего отношения к Корпусу. Ибо во всех приказах говорилось, что до своего возвращения все полномочия, касающиеся контроля и уточнения отданных распоряжений, переходят к человеку по имени Сайторн. Однако приказы были получены, сомнения отодвинуты в сторону — и работа началась.
— Мой командор, разрешите поднять штандарт похода?
Капитан Гамгор, вытянувшись, стоял перед ним. Грон огляделся. Дирема вышла из гавани и шла вдоль строя унирем, ведя за собой пристроившихся к ней в кильватер семь остальных дирем.
— Да, флагман-капитан, поднимайте штандарт и сигналы эскадре.
Гамгор повернулся в сторону сигнальщика и энергично взмахнул рукой. Спустя мгновение на фале, закрепленном на верхушке мачты, ярко вспыхнула вереница сигнальных флагов. Раздался гулкий удар. Это тысячи весел разом вспенили воду. Поход начался.
В отличие от прошлого раза корабли шли не скрываясь. Сейчас флот двигался, широко раскинув впереди и по бокам основной линии щупальца из пятерок унирем. Первые гости стали попадаться, как только они прошли траверз Зубьев дракона. Повинуясь приказу Грона, униремы высаживали абордажные команды на борта всех кораблей, которые встречались по пути. Тех, кто сдавался сразу, отпускали практически немедленно, просто продемонстрировав ошеломленным морякам, что на морских просторах появилась новая и мощная сила. Тех же, кто пытался сопротивляться, как правило это были крупные корабли или небольшие караваны горгосских торговцев, уверенные в полном господстве своего флота в этих водах и обманутые скромными размерами унирем, мгновенно и жестко брали на абордаж. Стараясь, правда, принести наименьший ущерб команде. А когда по большей части просто отключенные защитники купеческого имущества приходили в себя, им объясняли, что впредь, едва завидев такой флаг, необходимо не рыпаться, а немедленно и четко выполнять команды. Иначе последствия могут быть гораздо неприятнее.
Спустя день после того, как архипелаг Зубья дракона остался позади, они встретили первый отряд горгосских триер. После Грон узнал из допросов пленных горгосцев, что исчезновение почти двух десятков триер заставило адмиралов горгосского флота приказать капитанам изменить своей привычке рыскать вдоль побережья Элитии в одиночку и даже мелкими группами. И ныне большую часть своих сил горгосцы сосредоточили в нескольких эскадрах напротив основных южных портов Элитии и только около трети кораблей оставили по-прежнему контролировать побережье. Но делали они это теперь только в составе отрядов из полутора-двух десятков триер. Правда, ни одному встреченному ими отряду горгосцев подобная предосторожность не помогла. Первая встреча произошла через три дня. Когда с триер заметили первую пятерку унирем, которые хотя и не походили на известные им боевые суда, но явно не напоминали торговцев, командир отряда отдал приказ захватить эти непонятные корабли. Униремы, заметившие горгосцев еще около часа назад, но, для того чтобы быть более заметными, нарочно не завалившие мачты, молниеносно развернулись и стали уходить, развивая едва две трети обычной скорости. Так что триеры хотя и медленно, но все же начали нагонять уходившие корабли. Это продолжалось до тех пор, пока кто-то из горгосцев не увидел три десятка унирем, которые, завалив мачты, уже заходили с тыла. Горгосцы заметались, стали разворачиваться, пытаясь стать под углом, при котором высоко вознесенная рулевая площадка не мешала бы баллистам и катапультам обстреливать корабли стремительно приближающиеся со стороны кормы. А возможно, у кого-то из капитанов даже мелькала абсурдная мысль о таранном ударе или, того лучше, абордаже, но было уже поздно. Крутые носы унирем, имеющие точно рассчитанный угол наклона, который позволял им при ударе о вражеский корабль вползать вверх по борту, доставляя абордажную команду на палубу вражеского судна будто на неизвестном пока в этом мире лифте, и на этот раз сработали так, как надо. Недаром Гамгор последние две четверти до седьмого пота гонял экипажи унирем во время учебных атак захваченных триер. На этот раз каждую триеру атаковали две униремы. В общем-то в этом не было особой необходимости, ибо уровень боевой подготовки Корпуса не оставлял горгосцам никаких шансов, это было проверено еще во время штурма Эллорийского акрополя, когда «длинные пики» столкнулись с элитой армии горгосцев — золотоплечими, а обученность моряков и десантных команд у горгосцев всегда была хуже, чем даже у линейных армейских частей. Недаром они не рисковали вступать в схватки с ситаккцами по собственной инициативе. Но Грон знал, что соотношение сил влияет не только на конечный успех атаки, но и на количество потерь, а ему совсем не хотелось терять даже десяток воинов в самом начале похода. К тому же он поставил задачу — захватывать пленных, и потому бойцы были ограничены при использовании арбалетов. А посему соотношение сил по две униремы на триеру было наиболее оптимальным. Все было закончено всего за четверть часа. И полтора часа спустя семнадцать триер продолжили свой путь на север. Но уже под командой новых капитанов и с увеличенным экипажем, который теперь включал в себя более чем на треть больше рабов, чем раньше.
К исходу луны семь с лишним десятков триер уже закончили свое патрулирование, бросив якорь в гавани Герлена, или еще продолжали свой путь, собираясь достигнуть ее в самое ближайшее время. Правда, и флот Грона лишился дюжины унирем, экипажи которых были практически полностью переброшены на борт захваченных триер. Но дело того стоило. За эти дни практически каждый экипаж попробовал свои силы в бою, а последний вражеский отряд Грон просто отправил на дно, дав возможность попрактиковаться экипажам дирем. Несмотря на то что соотношение сил было более чем два с половиной к одному, так как на семь дирем пришлось восемнадцать триер. И каждая из них в конце концов получила свой удар в борт. Командир этого отряда оказался не таким тупым, как предыдущие. Потому что когда на плаву осталось двенадцать триер и он понял, что что-то не так и что перед ним не обычный противник, то попытался вывести из боя хотя бы один корабль. Чтобы тот под прикрытием остальных смог бы добраться до основных сил флота и предупредить адмиралов. Но этого сделать не удалось. Пытавшаяся оторваться триера сумела лишь отдалить свой конец на четыре часа. Однако Грон отправил командира горгосцев в Герлен с приказом держать его отдельно.
Наконец, спустя две четверти после выхода из Герлена, они встретили первую эскадру горгосцев.
Это произошло за два часа до заката. Грон только собрался спуститься с рулевой площадки, когда сигнальщик, стоящий на носовой абордажной площадке, взволнованно закричал:
— Сигнальные дымы с передовой пятерки!
Грон вскинул подзорную трубу и мгновенно увидел мчащиеся навстречу униремы. С головной вздымались вверх три плотных столба дыма. Капитан униремы стоял на палубе, направив окуляр подзорной трубы на флагманский корабль. Грон оторвался от своей трубы и бросил сквозь зубы:
— Сигнальщику дать отмашку флажками.
На передней площадке приближающейся униремы тоже возник сигнальщик и начал передавать сигналы семафора. Гамгор, за прошедшую луну успевший выучить все сигналы, старательно переводил вслух:
— Вражеские корабли… Преследуют… Оценочная численность… Менее… Ста… Расстояние до основных сил… Час хода… При встречном движении…
Сигнальщик на униреме дал отмашку окончания доклада и начал повторять его еще раз. Грон перевел окуляр подзорной трубы на морскую гладь у горизонта. Приблизительно в тысяче локтей за кормой унирем торопливо разворачивались два десятка триер. Грон опустил трубу и бросил взгляд на солнце.
— Сигнальщик, сигнал на корабли: «Убрать паруса, суши весла». — Дождался, когда его распоряжение будет передано, и продолжил: — Передать по цепочке: «Боковому охранению — дальняя разведка, уточнить численность приближающейся эскадры», «Быть в готовности перехватить оторвавшихся».
Он собирался дать возможность горгосцам приморить гребцов и с закатом предоставить униремам возможность сделать то, что они умели лучшее всего.
Солнце уже коснулось моря нижним краем, когда горгосские корабли вышли на рубеж атаки. Горгосский адмирал немного придержал корабли, выровнял линию, и триеры, до того лишь слегка шевелившие веслами, прянули вперед как атакующие носороги. Со стороны горгосцев стоял сплошной гул. Это боцманы, колотя в огромные гонги, задавали гребцам атакующий темп. Триеры мчались все быстрей. Обшитые медью тараны при каждом гребке жадно высовывали из носового буруна свои слегка позеленевшие, но все еще блескучие жала. Когда до линии унирем осталось не более двух сотен локтей и горгосские катапульты, гулко хлопнув тетивами из бычьих жил, дали первый залп, Грон оторвался от подзорной трубы и небрежно кивнул. Сигнальщик, сглотнув, рванул фал, и на мачту птицей взлетел сигнальный флажок. Тысячи весел гулко ударили о воду, и униремы рванули вперед. Следующий залп горгосских баллист и катапульт, который мог бы стать губительным для унирем первой линии, пришелся на вспененный кормовой бурун. Бой начался несколько неожиданно для горгосцев. Вместо того чтобы, как обычно, две первые шеренги кораблей сошлись друг с другом под грохот таранов, юркие униремы скользнули между разогнавшихся триер и устремились в глубь горгосского строя. Грон бросил еще один взгляд на запад. Солнце уже село, но небо все еще было окрашено вечерней зарей, кое-где заляпанной темными облачками.
Две первые линии унирем сделали резкий поворот и пошли почти под прямым углом к направлению движения триер. Это был сложный, но точно рассчитанный маневр. Униремы не могли в лоб взять на абордаж триеру, которая шла атакующим темпом. Удар при столкновении был бы столь силен, что унирема просто бы развалилась. Поэтому требовался маневр, позволявший бы униремам атаковать триеры с тыла. Однако этого не потребовалось Когда униремы стали ускользать с линии таранного удара, боцманы горгосцев, чтобы окончательно не заморить уставших гребцов, резко снизили темп, ожидая, когда капитаны определят следующую цель и развернут тяжелый корабль. А капитанам унирем только этого и надо было. Спустя всего несколько мгновений с того момента, как боцман первой триеры прекратил отбивать атакующий темп, первая унирема уже грянула носом о крутой борт триеры. И бойцы, разрядив арбалеты, хлынули на палубу триеры. Некоторое время над морем стоял грохот боя, в котором можно было различить треск бортов сталкивающихся кораблей, гул тетив баллист и катапульт, резкие, звучные хлопки арбалетных залпов и рев и крики сражающихся. Откуда-то из середины послышался громкий треск и радостный выкрик на горгосском языке, на мгновение заглушивший звуки боя: — Магр смотрит на нас!
Одна из унирем все-таки не успела увернуться от тарана. Грон направил трубу в сторону, откуда раздался треск, и какое-то время не отрываясь смотрел на тонущую унирему. Морские кольчуги были устроены так, что их можно было скинуть уже в воде, и сделать это даже одной рукой. Но некоторые из бойцов, скинутые в воду при таранном ударе триеры, так и не всплыли. Остальные поспешно сбрасывали кольчуги прямо на палубу, уже заливаемую водой, и, зажав нож в зубах и подвязав за спиной меч, прыгали в воду и плыли в сторону атаковавшей их триеры. А оттуда навстречу им летели тяжелые стрелы. Однако на триере слишком увлеклись расстрелом плывущих и прозевали еще две униремы, подошедшие с обоих бортов. Они с грохотом врезались в скулы горгосца у обрезов гребных камер, и спустя десять минут все было кончено.
Через два часа бой превратился в бойню. Около двух с половиной десятков горгосских кораблей попытались развернуться и скрыться в ночи, но уйти от унирем оказалось невозможно. Грон подал световой сигнал на пятерки боевого охранения, которые еще перед началом сражения далеко обошли горгосскую эскадру и теперь барражировали в тылу сражения, готовые к перехвату вырвавшихся из боя горгосских кораблей. И вывел из боя основные силы, пустив на преследование всего три с половиной десятка унирем. К рассвету все униремы возвратились к флоту. А на месте сражения остались только колыхавшиеся на волнах обломки и раздувшиеся трупы тех, кто успел освободиться от доспехов и выпустить стиснутый в руке меч.
К полудню Грон принял рапорт от командиров пятерок, переформировал некоторые из них, дал команду распределить по экипажам, понесшим наибольшие потери, спасенных бойцов с уничтоженных кораблей и отправился спать. Когда он уже лежал в небольшой каютке под рулевой площадкой диремы, то ему вдруг пришло в голову, что результаты первого боя оказались даже лучше, чем он предполагал. Вернее, у него сложилось такое ощущение, еще когда он закончил принимать доклады. Флот потерял пятнадцать унирем, но экипажи остальных были укомплектованы более чем на девять десятых. На кораблях по-прежнему было по две полные смены гребцов, правда, для этого кое-где пришлось задействовать и расчеты баллист и катапульт ранее не входившие в гребной наряд. Кроме того, он со дня на день ожидал прибытия отряда не менее чем из восьми унирем, состоявшего из кораблей, экипажи которых конвоировали в Герлен захваченные триеры. Диремы вообще не понесли никакого урона, потому что их не пришлось вводить в бой. И, что очень важно, у них в рукаве еще оставался серьезный козырь. Перед самым отходом на диремы было загружено по пять десятков особых снарядов для катапульт, представлявших собой круглые горшки из обожженной глины, наполненные смесью керосина с загустителем. А главное, они уничтожили от четверти до трети всего горгосского флота.
Он уже засыпал, когда ему вдруг припомнилось, как он стоял на палубе торговца и смотрел на приближающийся элитийский берег. Тогда он был юн телом, нов душой и ничего не знал об Ордене. Что ж, теперь он о нем знал, и, ей-богу, Ордену было бы лучше оставить его в том же неведении.
Адмирал Играм стоял на палубе триеры и смотрел на человека, который валялся у его ног.
— Так ты утверждаешь, капитан Искарот, что эти корабли были почти вполовину меньше, чем наши, и не имели таранов?
— О да, Несущий смерть.
Адмирал задумчиво кивнул, но стоящий за его левым плечом священник, укутанный в белую рясу со знаком Магр, не сдержался и злобно зашипел:
— Так почему же вы не покончили с ними? Или Магр не заслужила славы ваших мечей?
Адмирал Играм скривился. Этот дерганый святоша, приставленный к нему самим Вграром, успел ему дико надоесть. Но ничего сделать было нельзя. Только идиоту может прийти в голову портить отношения с Верховным жрецом.
— Прошу простить меня, первосвященный Сгрум, но размеры не всегда говорят о силе корабля. Если им удалось разгромить эскадру адмирала Смдрина, значит, эти корабли не столь слабы, как это можно было бы предполагать на первый взгляд. — Он сделал паузу. — Но я не понимаю одного. Откуда мог взяться этот флот?
Жрец злобно выставил нижнюю челюсть и, еле слышно пробормотав что-то вроде:
— Измененный, — величественно повернулся и проследовал в свою роскошную каюту, выстроенную для него вокруг мачты из драгоценных кипарисовых досок и венетских шерстяных вощеных тканей, с которых вода скатывалась не впитываясь.
Эта каюта занимала почти половину верхней палубы флагмана — самого мощного корабля горгосского флота. У «Разящего во имя Магр» было пять рядов весел, которые приводили в действие больше тысячи рабов. Корабль нес двести пятьдесят воинов, и это были не простые десантники и пехотинцы, а лучшие воины Горгоса. И горгосцы и враги звали их золотоплечие. На верхней палубе обычно были установлены четыре самые дальнобойные во всем флоте катапульты и восемь не менее мощных баллист. Однако из-за того, что пришлось возводить эту дурацкую каюту, три баллисты и две катапульты были сняты со своих мест и оставлены в порту, а угол обстрела еще четырех метательных орудий резко уменьшился. К тому же кроме первосвященного Сгрума по кораблю шныряли еще два десятка младших жрецов и прислужников и, из-за чего сердце адмирала более всего обливалось кровью, даже две жрицы-вестальницы в золоченых ошейниках с пристегнутыми к ним ритуальными плетками. Вспомнив об этом, адмирал скривился. Женщины на корабле! Он ждал неприятностей с начала похода, и, судя по всему, теперь эти ожидания начали сбываться.
Адмирал резко дернул плечом и посмотрел на море. Во все стороны от флагманской пентеры море на многие тысячи локтей было покрыто гордыми силуэтами триер, а совсем рядом, всего в каких-то восьми десятках локтей, гордо резали морскую волну тридцать две квартиеры. Золотая эскадра, гордость горгосского флота. Каждая из квартиер лишь немного уступала по боевой мощи флагману. Правда, огромные тараны этих кораблей представляли собой всего лишь декоративную конструкцию из легких кипарисовых балок, обшитую тонкими листами благородной бронзы. Эти монстры были слишком громоздки, чтобы эффективно использовать таран в морском бою. Но найдется слишком мало кораблей, способных нанести им такой удар. И еще меньше тех, кто сумел бы забросить абордажные крючья на их высоко вздымающиеся над водой борта. Адмирал вздохнул. Это были, конечно, величественные корабли, радующие сердце Императора и Верховного жреца, когда, на день морского супруга Магр, Тугранга, бога — пожирателя кораблей, адмирал Играм проводил Золотую эскадру перед императорской ложей по Каналу всех богов, отделяющему императорские Сады наслаждений от остального города. Они также приводили в неистовство тысячные толпы простолюдинов, которые в этот день плотно забивали набережные. К исходу дня сотни доведенных до экстаза зрителей посвящали свои жизни Великой Магр, оборвав свое бренное существование с помощью ритуального шнура, который у всех, живущих под грозной рукой Магр, всегда был обмотан вокруг пояса. И после того как толпа расходилась, зловещие жрецы-погребенщики в черных балахонах с изображениями жуков-трупоедов на спине и углах воротника, сноровисто подхватывали тела ритуальных самоубийц с посиневшими и вздувшимися лицами и вываленными языками, наваливали их на священные повозки Магр и с какой-то зловещей, но будничной торжественностью везли на двор столичного храма для ритуального сожжения. Но сам адмирал предпочел бы, чтобы вместо этих плавающих символов горгосского могущества построили бы на те же деньги сотню боевых триер. Он прошелся от борта к борту. Потом повернулся и посмотрел в сторону, с которой прибыла триера, подобравшая Искарота. В отношении этого капитана адмирал испытывал двойственное чувство. С одной стороны, Искарот оказался единственным из офицеров, выживших в той битве, и он принес крайне важные сведения, но с другой стороны, способ, которым он сохранил свою жизнь… Бросить корабль и под покровом ночной тьмы ускользнуть на шлюпке, напоследок увидев, как твое судно у тебя на глазах взяли на абордаж враги… За это любой капитан заслуживал только одного — смерти. И если бы Искарот не был сыном его старого друга и он бы не собирался в недалеком будущем отдать за него свою четвертую, младшую, дочь, то, не задумываясь, поступил бы именно так. А сейчас надо было придумать, как оправдать его в глазах всего флота и, что гораздо важнее, первосвященного Сгрума. Ибо если жрец заупрямится и потребует посвятить Магр жизнь Искарота, то адмиралу ничего не останется, как смиренно выполнить приказ жреца.
— О могущественный, куда прикажете подавать обед? Играм вскинул голову. Его личный повар склонился перед ним в почтительном поклоне, нарисовав на откормленном лице свое самое благоговейное выражение. Адмирал почувствовал, что действительно проголодался.
— Накрывайте в адмиральской каюте. Передайте приглашение капитану Смрогу и… Впрочем, идите. — Адмирал, хотевший сначала пригласить и Искарота, решил, что подобный ход пока преждевременен. За его столом обычно обедал и первосвященный Сгрум. И если он настроен к Искароту не очень хорошо, то вполне может отказаться от застолья, и тогда все расчеты адмирала по поводу своего предполагаемого зятя можно пустить на подтирку для гальюнов. Хотя подобный вариант не исключался в любом случае. Адмирал раздраженно искривил лицо.
Жрец был сильно охоч до дожирского, а запасы адмирала изрядно опустели, и у него оставалась всего дюжина бутылок, которые он берег на крайний случай. Уже целую четверть за обедом подавали только имессонское. Адмирал, заметив дюжего офицера с туповатым выражением на лице, жестом подозвал его. Тот выпятил грудь и шагнул вперед, громко ударив подошвой о палубу.
— О м-м-м-могущественный! Скруй, Адмирал поспешно прервал его:
— Благодарю тебя, вознесенный Скруй, не мог бы ты предложить первосвященному Сгруму присоединиться к нам за обедом с доброй бутылкой дожирского.
— Д-да исполнится в-в-в-воля М-м-магр, с р-р-р-радостью. Когда дюжий офицер исчез за занавесью каюты первосвященного, адмирал слегка поморщился. Еще одно чудо на его голову. Племянник Верховного жреца. И этот заика еще смеет мечтать о карьере морского офицера…
Обед начался в молчании. Жрец всем своим видом показывал, насколько большое одолжение он делает всем сотрапезникам тем, что присутствует здесь. Не забывая, однако, регулярно вздымать руку с кубком, который слуга тут же торопливо доливал дожирским. Наконец, когда глаза первосвященного слегка подобрели, адмирал решил, что пора переходить к делу.
— Как вы находите дожирское, первосвященный? Жрец пьяно ухмыльнулся.
— Как всегда, превосходным, мой дорогой адмирал. — Тут его ухмылка переросла в гримасу. — В отличие от ваших капитанов, которые бегут, бросая свои корабли.
Над столом повисла напряженная тишина, а жрец, пьяно хихикнув, продолжил:
— Сегодня вечером я метну бабки с пальцев жертвенного раба. Посмотрим, возможно, Магр смилостивится над ним и дозволит ему быструю смерть.
Адмирал стиснул кулаки и, кивнув слуге, чтобы тот вновь наполнил кубок первосвященного, произнес с плохо скрытым напряжением в голосе:
— Но, как мне кажется, его вина не столь велика. Ведь, по существу, он совершил великое деяние, угодное Магр, доставив нам сведения о неизвестном флоте, угрожающем нам в этих водах.
— Бред! — пьяно взревел жрец. — Он должен был отправить гонца, а не бежать сам.
— Капитан Искарот всю ночь пробирался между вражескими кораблями, стараясь побольше разузнать о враге, — возразил адмирал.
— Чепуха, — возмутился жрец, — все, что нужно, он должен был увидеть во время битвы. А если ему это не удалось, то я не знаю, как он стал капитаном. К тому же достаточно было только сообщения о том, что появился вражеский флот. Ибо я не знаю никого, кто мог бы противостоять силам, находящимся под вашей командой. Три сотни боевых триер — слишком мощная сила. — Жрец икнул, потом с комичной суровостью закончил — Так что я, пожалуй, не буду бросать бабки. Столь вызывающая трусость требует особого искупления.
Адмирал раздраженно сдавил салфетку. Разговор зашел совсем не туда, куда он рассчитывал. Играм решил перевести беседу на какую-нибудь более нейтральную тему, но не успел. С носовой стрелковой площадки раздался звон сигнального колокола. Капитан и адмирал вскочили, едва не опрокинув стол, а жрец с пьяным раздражением уставился на них.
— Ик… что это, адмирал, ик, ваши подчиненные не могут, ик, дать нам возможность, ик, спокойно пообедать, ик?
— Прошу простить, первосвященный, но, похоже, это не подчиненные. — Адмирал отвесил легкий поклон. — Еще раз приношу свои извинения, но сейчас мое место на мостике. — И он вышел из каюты в сопровождении капитана Смрога, бросив на ходу подвернувшемуся по пути Скрую: — Позаботьтесь о первосвященном Сгруме.
Адмирал поднялся на мостик. Дежурный кормчий после почтительного поклона доложил:
— С передовых триер передали, что обнаружены корабли врага.
— Численность?
— Пока передали об обнаружении двух-трех дюжин, но… Адмирал кивнул:
— Это флот. Искарот говорил, что они не отсылают корабли очень далеко от своих основных сил.
Он повернулся и окинул взглядом окружавшие его корабли. На мгновение у него почему-то сжалось сердце, но он волевым усилием задавил столь неподходящее ощущение. Бояться было нечего. По словам Искарота, корабли этого неизвестного врага слишком малы, слабо вооружены и не имеют таранов. А все их преимущество заключается в необычайной маневренности и многочисленной команде, хорошо подготовленной к абордажной схватке. Значит, основной тактикой должен стать отказ от таранного удара и сохранение дистанции. Тогда триеры, пользуясь превосходством в метательной артиллерии, смогут расстреливать вражеские корабли, не давая им завязать абордажную схватку до тех пор, пока сами не будут готовы это сделать. Правда, он до сих пор не мог понять, как столь слабые на вид корабли, если он, конечно, правильно понял описания Искарота, могли столь быстро расправиться с мощными боевыми триерами.
— Новый сигнал с передовых триер. Корабли врага перестраиваются. Видимая численность — около сотни кораблей. Размеры — большая часть не более посыльных ониер и около десятка побольше. Большие корабли идут впереди, в центре линии.
Адмирал кивнул. Десять кораблей побольше. Может, это и есть какое-то тайное оружие, позволившее каким-то посыльным ониерам победить мощные боевые триеры?..
— Золотой эскадре — увеличить ход. — Он сжал поручни ограждения.
Передавать особенности разработанной им тактики на остальные корабли эскадры времени уже не было, поэтому оставалось только показать все личным примером. Золотая эскадра, на кораблях которой стояли самые мощные во всем флоте баллисты и катапульты, подходила для этого как нельзя лучше. К тому же, если противник вывел вперед свои наиболее крупные суда, значит, он желает сразу захватить инициативу. Позволить ему сделать это адмирал никак не хотел. Флагман затихал. Отряды золотоплечих уже стояли на определенных им местах, и только один, состоящий из пяти десятков воинов, растерянно сгрудился вдоль обеих стен каюты первосвященного, которая была возведена как раз на месте их построения. Стрелки из лука заняли свои места, а расчеты баллист и катапульт живо расчехляли свои механизмы. Наконец все успокоилось. Некоторое время был слышен только плеск волн, скрип весел в уключинах и басовитый гул гонга, отсчитывающего темп. И вот послышался протяжный крик артиллерийского офицера:
— Оттянуть тетиву!
Тут же в мелодию идущей полным ходом пентеры вплелись звуки скрипа вращаемых воротов. Адмирал нахмурился. Две задние баллисты не могли вести огонь, так как каюта жреца заслоняла им весь сектор обстрела. Корабли врага уже были хорошо видны. Вражеский флот беспечно шел под парусами убрав весла внутрь. Адмирал понял, что они берегут силу гребцов для решающей схватки. Что ж, это было разумно. Впереди, прямо напротив уже вышедшей в первую линию Золотой эскадры двигалось восемь кораблей с двумя рядами весел, которые по размерам почти достигали триер. На их палубах виднелись и достаточно мощные баллисты и катапульты, хотя на первый взгляд они все же были слабее, чем те, что были установлены на кораблях Золотой эскадры. В этот момент у него над ухом послышался пьяный голос:
— Они собираются драться с нами?!
Адмирал дернулся. Рядом с ним, слегка покачиваясь, стоял первосвященный Сгрум. У обреза борта несколько младших жрецов торопливо отвязывали двенадцативесельную лодку, явно вознамерившись спустить ее на воду, для чего необходимо было прекратить движение и убрать весла.
— Что вы задумали, первосвященный? — спросил адмирал, уставившись на младших жрецов. Тот проследил за его взглядом и, сморщившись, рявкнул:
— Прекратить!
Младшие жрецы изумленно уставились на первосвященного, а тот повернулся к адмиралу и снисходительно пояснил:
— Верховный жрец повелел мне перед началом битвы пересесть в лодку, дабы быть готовым проследовать в то место боя, где нашим воинам наиболее потребуется духовная поддержка. Но я не вижу врага, который способен сделать что-то большее, чем просто захрустеть своими косточками на зубах посланцев Магр.
Адмирал стиснул зубы. Жрец явно был готов дать деру, но, увидев численность и размеры кораблей приближающегося флота, расхрабрился. Играм с горечью подумал, что жрец готовился совершить именно то, за что так рьяно обвинял капитана Искарота. Хотя, конечно, он не давал клятвы умереть на палубе своего корабля.
— Вражеские корабли в зоне досягаемости!
Играм снова обернулся к приближающемуся врагу. Реально оценить состояние тетив баллист и катапульт можно было только при выстреле. Поэтому он громко выкрикнул:
— Залп!
Гулко хлопнули тетивы, потом подобные звуки донеслись и с остальных кораблей Золотой эскадры. Триеры пока молчали.
Из их менее мощных орудий стрелять с такого расстояния было бессмысленно. Спустя несколько мгновений копья и каменные ядра вспенили воду совсем недалеко от бортов вражеских кораблей. На мачте идущего впереди вдруг взлетели какие-то флаги. В ту же секунду из весельных портов всех неприятельских кораблей высунулись весла, и горгосцы услышали громовой удар тысяч весел, одновременно ударивших о воду. Еще через секунду с мачт упали паруса, а сами мачты на ониерах вдруг стали клониться вниз, пока не исчезли, уложенные от носа к корме. Громко грянул еще один залп. Это расчеты баллист и катапульт, уже подготовившие орудия к выстрелу, повинуясь сигналу артиллерийского офицера, вновь спустили тетивы своих механизмов. Этот залп был немного более удачен. Несколько копий с других кораблей вонзились в палубы, около дюжины ядер ударили в борта и по веслам приближавшихся кораблей. И в этот момент они ответили. Адмирал завороженно смотрел, как круглые ядра взмывают в воздух, как они по гораздо более пологой траектории приближаются к его кораблям, как с глухим хрустом разлетаются на куски, выплескивая на палубы и борта волны жидкого огня. Когда столб пламени взметнулся на палубе пентеры, Играм почувствовал, как его охватило какое-то оцепенение. Внизу гребной золотоплечих, на которого попало несколько капель, визжа, крутился на месте, пытаясь сбить огонь, а потом, обезумев от боли, подбежал к борту и рухнул вниз, не удосужась даже расстегнуть шлем или дернуть за узлы шнуровку, стягивающую доспехи. Спустя несколько мгновений о палубу и борта пентеры ударилось еще несколько ядер, несущих огненную смерть, и корабль превратился в пылающий ад. Адмирал перевел взгляд на остальные корабли Золотой эскадры. Четыре, вырвавшиеся несколько вперед, уже превратились в гигантские огненные костры, из середины которых еще раздавались приглушенные ревом огня отчаянные крики. Еще около десятка, потеряв ход, безуспешно пытались справиться с быстро разгоравшимся пожаром. Остальные, поспешно отвернув, порывались скрыться от преследовавших их вражеских кораблей, которые прекратили обстрел своими чудовищными огненными снарядами, но начали успешно использовать тараны. И потому еще три квартиеры, приняв на борт изрядное количество воды, уже заваливались на проломленный борт, обрекая на мучительную смерть рабов — гребцов первой линии, прикованных к своим веслам. Через несколько мгновений с палубы одной из них с грохотом обрушились катапульты.
Флот превращался в беспорядочное стадо, в котором каждый капитан думал не о победе, а о выживании.
— Адмирал, шлюпка спущена. Мы не можем потушить это заклятое Щер и Зугар пламя.
— Что? — Адмирал недоуменно уставился в лицо капитана Смрога. — Где первосвященный?
Смрог осклабился:
— Он уже докладывает Магр, — и указал на обугленный труп с оскаленным в чудовищной улыбке черепом.
Адмирал будто во сне подошел к борту и ухватился за свисающий канат.
Когда они уже отошли от пылающего флагмана, в клубах дыма мелькнул хищный силуэт вражеской ониеры. Она вынырнула из дыма у кормы ближней триеры и, ударив загнутым носом в корму у стыка борта и гребных камер, будто живое существо вползла вверх по борту, мгновенно закрепившись в верхней точке несколькими десятками абордажных крючьев. Тут же раздались хлопки спущенных тетив и рев воинов, устремившихся в атаку. Играм застонал и выхватил меч. Гребцы испуганно вздрогнули, увидев, как адмирал с обнаженным мечом вскочил на ноги. Но он обвел их безумным взглядом и, развернув меч, вонзил его себе в грудь.
Он опередил смерть всего на несколько мгновений. Не успело безжизненное тело адмирала рухнуть на скамью, как вынырнувшая из клубов гари унирема обрушилась на лодку и раздавила ее как щепку.
В этот день был уничтожен горгосский флот.

Частъ II
Год Полной зимней ночи

— Вы как хотите, благородный господин, но дальше мы не пойдем. И так, коли вернемся, Ому-покровителю соленого акульего мяса пожертвуем. Заслонил от ситаккских «акул».
Человек, назвавшийся писцом Эвером, несколько мгновений всматривался в глаза шкипера этого утлого суденышка, потом медленно склонил голову:
— Хорошо, капитан, будем считать, что вы выполнили свою часть сделки.
Лицо его собеседника вспыхнуло радостью, но тут же потухло. Шкипер окинул Эвера боязливым взглядом и, сглотнув, напомнил:
— А-а… Э-э-э… Вторую половину… То есть плату-то.
Тот, кто назвался писцом, согласно кивнул, развязал тугой кожаный кошель и отсчитал в подставленную ладонь вторую половину условленной платы. Потом подхватил котомку и, вцепившись в протянутую руку шкипера, перебрался по перекинутой доске на причал, у которого был пришвартован корабль. Когда он уже стоял на прочных досках причала, из-за борта корабля донесся приглушенный хриплый голос:
— Не узнаю тебя, Икром, раньше бы ты ни за что не отпустил с корабля такого хлипака с туго набитым кошелем.
Послышался звук увесистой затрещины, и грубый голос капитана прорычал:
— Ты дурак, Маблуй. Где ты видел писца с таким тугим кошелем? Этот тип явно просто не хочет открывать свое истинное имя, хотя и не считает необходимым особенно скрываться. Мне совсем не хочется из-за дюжины-другой монет отправиться на корм акулам, как капитану Суммуту, да приберет Саиттан его душу.
Хриплый голос упрямо буркнул:
— Подумаешь, ножом по горлу — да в воду. Кто узнает-то?
— Ты кретин. Они добрались до ситаккца в ситаккских водах! Где же можно будет спрятаться нам?
Эвер усмехнулся. Надо же случиться такому совпадению Измененный, хотя и косвенно, спас ему жизнь. Но тут его пригвоздила к месту мысль, пронзившая, будто удар молнии. Ему вдруг пришло в голову, что именно Измененный, по существу, и сделал его тем, кем он сегодня стал. Кем бы он был, если бы тот не возник в этом мире именно на его острове? Самым обычным Наблюдателем. А может быть, какому-то из старших посвященных пришло бы в голову, что Тамарис заслуживает другого, более представительного Наблюдателя. В этом случае его труп был бы однажды обнаружен в выгребной яме какой-нибудь припортовой таверны. А может быть, он просто исчез бы, будто никогда и не жил. Сегодня он прекрасно знал, как поступают в подобных случаях. Так что по всему выходило, что боги связали его с Измененным гораздо сильнее, чем кого бы то ни было в этом мире. Ибо их связь существовала не благодаря, а вопреки их желаниям. Некоторое время Эвер стоял, ошеломленный этим открытием. Потом подхватил котомку и двинулся в сторону аккумского рынка. Надо было найти корабль, который доставил бы его на Ситакку. После того как Измененный прошлым летом уничтожил горгосский флот, ситаккцы остались единственной силой, способной остановить Измененного на море. И к тому же, хотя большинство капитанов, выходя на промысел, избегало иметь дело с элитийскими торговцами, памятуя о судьбе Суммута, ставшей в этой части моря уже притчей во языцех, в портовых тавернах Ситакки и Аккума все больше росло недовольство. Наблюдатель докладывал, что если бы удалось связать словом о мести хотя бы десяток капитанов, то остальные немедленно присоединились бы к ним. А это давало шанс на создание нового флота. Точного числа ситаккских галер, выходящих на разбойный промысел, никто не знал, однако Наблюдатель определял его не менее чем в четыре сотни кораблей. Если прибавить к этому еще и то, что ситаккцы были не в пример лучшими моряками, чем горгосцы, то становилось ясно, почему Совет Хранителей не мог не попытаться использовать открывавшиеся возможности.
Эвер пересек рынок, медленно пробираясь в густой толпе и стиснув одной рукой кошель с золотыми монетами. На Аккуме не было Наблюдателя, поэтому он мог рассчитывать только на свои силы. А ловкость аккумских воров уже давно стала нарицательной и по ту, и по эту сторону Срединного моря, как называли его аккумцы, по-видимому считая себя находящимися в САМОЙ середине. Выбравшись из толпы, он на мгновение остановился, скинул с плеча котомку и ощупал ее днище. Но та, как видно, не привлекла ничьего внимания, и потому Эвер снова забросил ее на спину. Снова стиснул в руке кошель и двинулся вверх по улице, направляясь прямо к воротам достопочтенного Амара Турина.
Хозяин встретил его довольно радушно. Амар Турин стал тем, кем он стал, только потому, что умел разбираться в людях и заводить выгодные связи. Этот гость однажды не только принес ему сказочную прибыль, но и избавил от крупных неприятностей. Да и разрыв знакомства не приносил никакой выгоды, а радушная встреча, по его расчетам, наоборот, опять могла принести изрядный барыш.
— Одни боги знают, как я счастлив видеть вас, уважаемый Эвер! — Лицо Амара Турина прямо-таки светилось от удовольствия, всем своим видом подтверждая его слова.
— Я тоже очень рад, что горькая судьба, занесшая меня на ваш остров, хоть немного облегчает мои страдания удовольствием встречи с вами.
Амар Турин насторожился и окинул гостя внимательным взглядом. Он терпеть не мог связываться с неудачниками. Но тугой кошель на поясе гостя несколько рассеял его опасения. Эвер всегда расплачивался золотом, и Амар Турин имел все основания предполагать, что он до сих пор не изменил этому правилу. И, судя по толщине его кошеля, до полной нищеты его гостю было еще очень далеко. А что еще может быть более непоправимым несчастьем?
— О уважаемый Эвер, я всем сердцем сочувствую вашему горю, каким бы оно ни было, и искренне готов положить все свои скромные силы на то, чтобы помочь вам вернуть благосклонность богов. — Купец слащаво улыбнулся и радушно указал в глубь дома: — Я собирался отобедать, не угодно ли присоединиться? Заодно и расскажете, чем так обидела вас судьба.
Брат Эвер благодарно кивнул и прошествовал в парадную комнату.
Первая часть обеда проходила в молчании. Амар Турин любил потешить брюхо, а брат Эвер, хотя и уступал ему по степени приверженности к подобному способу получения наслаждения, но после целой четверти пребывания на диете, основными составляющими которой были солонина и дешевое кислое вино, свинина, запеченная в тесте, и великолепное дожирское явно заслуживали самого пристального внимания. Наконец, когда был утолен первый голод и Эвер почувствовал, что снова способен наслаждаться тонким букетом дожирского, а Амар Турин, сыто рыгнув, сделал вывод, что со второй переменой блюд можно и подождать, собеседники подняли глаза друг на друга. Несколько мгновений они оценивающе присматривались, потом опомнились и, рассмеявшись, тут же спрятали столь откровенные чувства за масками добродушия и благожелательности.
— Я вижу, вы нисколько не изменились, уважаемый Амар Турин. Только, по-видимому, стали еще богаче.
— Нынче настали сложные времена, уважаемый Эвер. Но умный человек всегда найдет иные возможности для совершенствования, — тут купец хитро прищурился, — каковая мысль, как я думаю, будет не менее справедлива и в отношении вас.
Оба понимающе рассмеялись. Амар Турин давно понял, что, несмотря на не очень притязательный вид, Эвер сегодня занимает несравнимо более высокое положение в своем таинственном братстве. Все: осанка, манеры, уверенность во взгляде — выдавало человека, уже привыкшего повелевать.
— Могу я узнать, что привело вас на Аккум на этот раз? Эвер усмехнулся:
— В основном вы, уважаемый Амар Турин.
— Я?! — Хозяин изобразил крайнее изумление, за которым, однако, пряталось жгучее любопытство. — Чем такой незаметный человек, как я, мог привлечь ваше внимание?
Эвер решил пока не раскрывать все карты:
— Дело в том, уважаемый, что мне необходимо попасть на Ситакку. И сделать это необходимо так, чтобы по приезде люди, которые имеют вес в тамошнем обществе, отнеслись бы к моим словам самым внимательным образом.
Хозяин дома вновь изобразил на лице крайнее удивление:
— Но чем я могу помочь? Какое влияние на этих кровожадных разбойников может быть у скромного и бедного аккумского купца? — И Амар Турин выжидающе уставился на собеседника. Эвер молча смотрел ему в глаза. Наконец, выдержав приличествующую паузу, купец хитро усмехнулся и вкрадчиво произнес — Впрочем, деньги могут многое, особенно на Аккуме.
Его собеседник согласно кивнул:
— Ну кому об этом знать, как не вам, уважаемый.
Они еще помолчали. Потом Амар Турин произнес:
— Во сколько вы оцениваете свою заинтересованность в этом деле?
Эвер развел руками:
— В этом деле я считаю более правильным положиться на ваше мнение, уважаемый.
Амар Турин ненадолго задумался, потом осторожно произнес:
— Я бы советовал не скупиться и вложить в дело не менее полутора тысяч золотых.
Эвер мысленно присвистнул. Аккумец не стеснялся в запросах. Но это уже были его проблемы, хотя он пока об этом не подозревал.
— Что ж, всецело полагаюсь на ваше мнение.
Амар Турин на мгновение просиял, но тут же надел на лицо маску озабоченности:
— В таком случае, пока поступят деньги, я мог бы уже начать устанавливать некоторые связи.
Эвер усмехнулся про себя, тут же изменив выражение на лице с благожелательности на некую смесь удивления и озадаченности:
— О каких деньгах вы говорите, уважаемый?
Амар Турин непонимающе воззрился на собеседника:
— Простите, уважаемый, но мне показалось, что вы упомянули о том, что хотели бы попасть на Ситакку, и вовсе не в качестве раба.
— Это так.
Амар Турин всем своим обрюзгшим телом изобразил непонимание.
— Прошу простить, но я как-то не принял во внимание, — сказал Эвер, — что пока не сообщил вам, по какой причине мне необходимо попасть на Ситакку.
Амар Турин привычно натянул на лицо маску вежливого интереса, однако всем своим видом давая понять собеседнику, что потерял интерес к дальнейшему продолжению разговора. Эвера прямо корчило от внутреннего смеха, когда он представлял, что будет с купцом, когда он закончит излагать все, что собирался сказать, но он не подавал виду.
— Помните ли вы, уважаемый, о некоем рабе-молотобойце по имени Грон?
Амар Турин насторожился:
— Насколько я помню, он сильно интересовал вас в прошлый раз. Мне представлялось, что к этому моменту он давно должен был бы перестать представлять какой-либо интерес для кого бы то ни было.
Эвер сокрушенно вздохнул:
— Хотел бы я, чтоб это было именно так. Лоб купца покрылся испариной.
— Вы хотите сказать, что он еще жив? Эвер печально кивнул:
— Увы, кстати, лет пять назад он выкупил некоего Угрома с ситаккской галеры.
Купец вздрогнул при упоминании этого имени. А его собеседник спокойно закончил:
— Да, в Элитии его знают под именем Великий Грон.
На некоторое время в комнате повисла гнетущая тишина, потом купец спросил внезапно осипшим голосом:
— Так это… ОН?
Эвер деланно печально покачал головой и, выдержав паузу, продолжил:
— До сих пор нам удавалось создавать ему некоторые проблемы, чтобы он был постоянно занят и не смог вернуться к некоторым делам, которые он считает незаконченными… — Эвер выразительно помолчал и закончил сокрушенно: — Но теперь наши возможности исчерпаны и последняя надежда на ситаккцев.
Амар Турин судорожно вздохнул и хрипло произнес:
— Мне… надо подумать.
Его собеседник ласково кивнул, и в комнате опять установилась тишина, нарушаемая только хриплым дыханием купца. Наконец он поднял покрытое испариной лицо:
— Дайте мне время. Приблизительно четверть, а пока… Будьте моим гостем.
Эвер с благодарностью склонил голову:
— Я — ваш должник, уважаемый Амар Турин.
На Ситакку Эвер попал спустя пол-луны. Узкая ситаккская боевая галера мягко ткнулась носом в песчаный берег острова, и несколько матросов спрыгнули в воду и быстро приняли доску, сброшенную одним концом с борта корабля. А потом, протянув руки, помогли этому мозгляку, вокруг которого неизвестно почему всю дорогу увивался капитан и остальные старшие груд, пройти по доске. Сойдя на берег, Эвер остановился и перевел дух. Он никогда не был приверженцем морских путешествий, но последнее время совершал их с завидной регулярностью. Эвер обвел взглядом берег. Поселение Ситакка (язык не поворачивался назвать эту скученную груду домов городом), которое то ли само дало название острову, то ли получило свое название от него, не имело пристани. Самое большое здание, довлевшее над всем и вся, было храмом Отца ветров. Эвер припомнил, что читал об этом храме, когда готовился к этой поездке. Когда-то давно один из ситаккских капитанов захватил корабль, на котором плыла бригада искусных каменотесов. Поскольку иного груза на корабле было мало, а цены на обученных рабов всегда были высоки, он решил оставить в живых их всех. Но то ли корабль его был сильно поврежден во время абордажа, то ли по каким-то иным причинам ему не удалось сразу попасть на аккумский рынок, но каменотесы оказались на Ситакке. Возвращение капитана пришлось не совсем ко времени. Это случилось поздней ночью. Так что когда капитан появился на пороге родного дома, там оказался незваный гость. Это никогда не было новостью на Ситакке, что еще не принятые ни в одну груду молодые парни помогают коротать время женам ушедших на промысел моряков. Главное, чтобы к возвращению мужа все выглядело бы прилично. Однако в этот раз капитан сильно рассердился и попытался расправиться с обидчиком, но тот оказался не промах. Так одна из галер в середине сезона морского промысла осталась без капитана. Поскольку раздел добычи всегда происходит по возвращении всех кораблей и приурочен к осеннему семилунью, то жрецы тут же наложили лапу на добычу галеры. Пока суть да дело, кому-то из жрецов пришло в голову использовать дармовых работников, чтобы подновить здание храма. Когда мастера осмотрели убогую постройку, то единодушно заявили, что, чем ремонтировать эту рухлядь, легче построить новый. Жрецы заинтересовались, и вскоре работа закипела. Естественно, к семилунью каменотесы уже не значились в списках добычи. С тех пор ситаккцы не трогают каменотесов, а галеры никогда не пристают к родному берегу после наступления темноты.
Эвер вздохнул и двинулся вверх по косогору. Проходя мимо покосившихся сараев, в которых на время зимних бурь укрывались галеры, он брезгливо сморщил нос. От сараев воняло прогорклой смолой и ворванью. Конечной точкой его маршрута был храм. Если хочешь добиться какого-то результата, то начинай с показного почтения местным богам. К тому же у него была еще одна причина, по которой ему было необходимо посетить храм. Местный Наблюдатель был его первосвященником.
Вечером в храме собрались капитаны. Сезон начался уже почти две луны назад, но и первосвященник, и Амар Турин независимо друг от друга сильно постарались, чтобы немалое число капитанов прибыло на эту встречу. Эвер вышел и встал перед алтарем, по рядам капитанов пронеслась волна пренебрежительного мычания. Хранитель усмехнулся про себя. Он ждал чего-то подобного. В представлении ситаккцев урод не может быть кем-то важным, а то, что они воспринимали его как урода, было написано на их высокомерных лицах. Ну что ж, тем приятней ему будет бросить их в горнило священной войны с Измененным. Он набрал побольше воздуху и начал:
— О ситаккцы, возлюбленные Отца ветров, помните ли вы славного капитана, водившего грозную ситаккскую галеру, имя которому было Суммут…
Когда утром измученный Эвер сидел в покое первосвященника и охлаждал пересохшее горло кубком довольно редкого здесь дожирского, капитаны уже покинули храм, сурово стиснув зубы. Все, кто был в храме, поддержали решение отомстить. Хранитель сделал еще один глоток и протянул кубок подобострастно глядевшему на него первосвященнику. Уловив его почтительный взгляд, Эвер внутренне усмехнулся. В этом взгляде он узнал себя. Таким, каким он был полтора десятка лет назад. Если бы к нему на остров внезапно прибыл Хранитель, он счел бы за честь не просто прислуживать ему, а даже целовать его обувь. И не имело никакого значения, что он был тогда базарным уродцем, а тот, кто сидел перед ним, являлся, по существу, главным официальным лицом этого грозного острова, ибо систрарх был здесь всего лишь номинальной властью и эта должность автоматически закреплялась за фактическим владельцем наибольшего числа галер. Эвер вытер рот и хрипло произнес:
— Спасибо, брат Наблюдатель.
Потом вытянулся на ложе и натянул кошму. Он уже засыпал, когда ему в голову опять пришла мысль, так часто посещавшая его в последнее время. Что же произойдет с ним, когда исчезнет Измененный?

Эту зиму Грон тоже провел с семьей. Югор сильно подрос за лето, да и Лигея уже вовсю лопотала. Когда весна вступила в свои права, Югор предпринял попытку серьезно поговорить с отцом. Как-то днем он удрал от няни и поднялся в спальню родителей, едва не застав их в самый неподходящий для детских глаз момент. Поскольку Лигея уже перешла на попечение няни, они чувствовали себя теперь достаточно свободно, за что едва не поплатились. Во всяком случае, Грон успел соскочить с Толлы и натянуть на них обоих мокрую от пота простыню. И все же первым вопросом Югора было:
— Мама, почему ты кричала?
Толла слегка покраснела, но, ехидно поглядывая на Грона, сказала чистую правду:
— Это все папа, когда он в ударе, то приходится кричать.
Югор недоверчиво оглядел родителей, еще раз попробовал разобраться в происходящем:
— А чего это вы такие потные?
Толла со столь же ехидной усмешечкой пояснила:
— Мы вместе с папой занимались очень трудной работой.
— А зачем? — с детской непосредственностью поинтересовался мальчик.
— Нам нравится, — ответила Толла.
После чего Грон чуть не свалился с ложа. Мальчик несколько мгновений размышлял над непонятными ответами, потом подвел итог.
— Я ничего не понял.
— Вот и ладно, — пробормотал Грон и, возвысив голос, поинтересовался: — А где няня?
— А я убежал, — пояснил мальчик, — понимаешь, папа, мне надо с тобой серьезно поговорить.
Эта фраза в устах столь крошечного создания звучала несколько комично, но взгляд Югора был серьезен, и Грон удержался.
— Ну что ж, если ты немного подождешь в… Зале совета, я вскоре буду готов выслушать тебя.
Мальчик с сосредоточенным видом вышел из комнаты. Детские шаги затихли в коридоре. Грон обессйленно откинулся на подушки, а Толла захохотала. Когда она немного успокоилась, то ненадолго задумалась, а потом произнесла, с нежностью глядя на мужа:
— Знаешь, когда я вижу, как ты, такой сильный, могущественный, после очередной выходки нашего сына растерянно смотришь на него, то у меня сердце заходится от счастья. Наверно, если бы ты и дома был тем грозным Великим Гроном, я бы не смогла тебя так любить.
Грон почувствовал, как его губы сами собой растягиваются в глупую улыбку. Толла наклонилась к нему, нежно обвила руками и поцеловала так, что он почувствовал, будто сердце сейчас выпрыгнет из груди.
— Иди, мальчик ждет тебя. — И она чуть отстранилась. Грон некоторое время приходил в себя, потом сел на постели и, на мгновение замерев, сказал:
— Знаешь, в том мире я уже был и воином, и командиром, и достаточно высоким руководителем, а кроме того, мужем и любовником, но вот отцом… Отцом я впервые стал именно здесь, и… я счастлив.
Она, улыбаясь, понимающе взмахнула своими огромными ресницами. Грон вскочил, накинул тунику и вышел из комнаты.
Югор сидел на диванчике в Зале совета и с серьезным видом рассматривал завитки на барельефе в виде листьев платана. Заслышав шаги, он повернулся и не спускал глаз с отца, пока тот не подошел и не сел рядом. Сын посмотрел в глаза отцу:
— Папа, мне кажется, что меня уже пора учить воинскому делу.
Сказать по правде, Грон ожидал чего-то подобного, а потому не был особенно ошарашен.
— А почему ты считаешь, что начинать нужно именно с военного дела?
— Ну а как? — удивленно произнес мальчик. — Ведь когда я вырасту, то стану великим воином и завоюю весь мир.
— А зачем? — полюбопытствовал Грон.
— Что зачем?
— Зачем тебе весь мир?
Мальчик несколько мгновений напряженно думал над этим вопросом, потом осторожно ответил:
— Для славы.
— Что ж, достойный ответ, — заметил Грон. — Ну вот ты добился своего. Завоевал мир. Что дальше?
Мальчик внимательно смотрел на него:
— Я не знаю.
Грон задумался. Сын начал задавать серьезные вопросы и, похоже, пока получал на них не совсем правильные ответы.
— Скажи мне, Югор, как ты думаешь, а я могу завоевать весь мир?
Мальчик ответил сразу и со всей возможной убежденностью:
— Конечно.
— А почему я этого не делаю?
Мальчик некоторое время размышлял над столь непростым вопросом, потом просиял и ответил:
— Тебе уже и так достаточно славы. Грон усмехнулся:
— Ты не совсем прав. Главная причина в другом. Я тоже не знаю, что с этим миром делать потом, после того как я его завоюю.
— Ты-ы-ы? — удивленно протянул мальчик.
Грон старательно сохранял на лице серьезную мину. А затем задал сыну новый вопрос:
— Как ты думаешь, Франк овладел воинским делом? У мальчика восторженно сверкнули глазенки.
— О, да!
— А Дорн?
— Конечно.
— Не хуже, чем я?
— Франк!.. — Мальчик умолк. Франк был для него непререкаемым авторитетом в военной области, да и Дорн, которого он всегда видел в доспехах и при оружии, тоже числился в мастерах меча. Поэтому он чуть не ляпнул отцу что-то вроде того, что на их фоне он смотрится слишком бледно. Однако сдержался и произнес только: — Нет, папа, не хуже.
Грон усмехнулся:
— А почему тогда они подчиняются мне? Югор задумался:
— Наверно, ты сильнее. Грон покачал головой:
— Возможно, ты прав, но если даже я сильнее, чем Франк и Дорн в отдельности, вдвоем они вполне могут меня одолеть.
Мальчик возмутился:
— Но ты же Великий Грон!
— А почему?
Югор снова задумался, потом честно признался:
— Я не знаю.
Грон погладил его по голове:
— Знаешь, Югор, то, что я тебе сейчас скажу, может сначала показаться тебе неправильным, но когда-нибудь ты поймешь… — И он медленно произнес: — Не стремись заставить людей подчиняться тебе. Постарайся сделать так, чтобы люди сами признали тебя своим властителем.
Мальчик некоторое время серьезно смотрел ему в глаза: — Я запомню, папа.
Грон прижал сына к груди. Этот маленький человечек просто поразил его своей способностью к рассуждению.
После разговора с Толлой Грон принял решение подыскать сыну хорошего учителя, и к исходу луны во дворец прибыл известный философ и ритор Паникапей Роулийский.
В эту весну Грон покинул семью несколько позже обычного. Этому были свои причины. Ко Дню весеннего поцелуя базиллиса Элитии с супругом и свитой прибыла в Сомрой. К моменту прибытия базиллисы, которая со свитой и двором разместилась во дворце систрарха, на это время перебравшегося в загородную виллу, все местные таверны и постоялые дворы были забиты столичной аристократией и местными Всадниками, а также многочисленной челядью систрархов всех крупных городов юга. Подобное столпотворение было вызвано тем, что Грон решил этой весной отправиться на север на корабле. А для элитийцев это был случай впервые увидеть корабли, которые уничтожили горгосский флот. За Гроном должен был прибыть отряд из двух десятков дирем и около сорока унирем. Хотя, конечно, не все эти корабли участвовали в прошлогоднем сражении, но иначе и быть не могло. После того боя уцелело всего три диремы и чуть меньше четырех десятков унирем, однако они привели в Герлен почти три десятка захваченных триер, а потери бойцов составили всего четверть от общей численности. Поэтому к нынешней весне они смогли восстановить флот, и теперь он насчитывал двадцать три диремы и около сотни унирем.
В День весеннего поцелуя весь город вышел к морю. Гавань Сомроя окружали два длинных мыса, из-за которых город и считался лучшим портом на южном побережье Элитии. Когда на проложенной сквозь толпу реддинами дороге появилась колесница с семьей базиллисы, от приветственных криков, казалось, рухнут небеса. Жители Сомроя помнили, как пять лет назад в город ворвались «длинные пики» и спасли тысячи людей от страшного горгосского плена. Поэтому крики: «Да здравствует Грон!», «Грон — наш базиллиус!» — звучали не менее часто и громко, чем «Да здравствует базиллиса!». Толла лукаво смотрела на мужа и наконец произнесла:
— Почему бы тебе не утешить свой народ и не принять наконец диадему власти?
Грон усмехнулся:
— Вечно ты хочешь меня захомутать, сначала женила, а теперь в базиллиусы тянешь.
Югор, который стоял на небольшой скамеечке у самого бортика, поддерживаемый могучей отцовской рукой, и время от времени махал ручкой толпе, повернул к ним возбужденное лицо и удивленно спросил:
— Папа, но ведь ты же говорил, что люди должны сами признать тебя своим властителем. Вот они и признали!
Толла рассмеялась:
— Вот видишь, милый, я теперь не одна. Так что тебе не отвертеться.
Грон сокрушенно вздохнул и погладил мальчика по голове. Это было первое появление Югора на людях, но то ли действовало всеобщее возбуждение, то ли на толпу также сработало его детское обаяние, наповал разившее всякого, кто первый раз видел его умненькое личико, но вскоре приветственные крики в его адрес стали звучать даже громче, чем в адрес его родителей. Наконец колесница достигла временного амфитеатра, построенного у пирсов из больших кедровых бревен.
Когда они заняли свои места, Толла спросила:
— Ну, где же твой флот?
В это мгновение из толпы послышались возбужденные крики:
— Смотрите, смотрите!
— Паруса!
— Корабли!
Толпа качнулась в сторону моря. Все напряженно всматривались в морскую даль. Югор от возбуждения даже вскочил к отцу на колени и, обняв его за шею, вытаращил глаза. Из-за дальнего мыса на морскую гладь величественно выплывали высоконосые корабли с длинными мачтами с серо-голубыми косыми парусами на них. Вдоль бортов были вывешены круглые Щиты с ярко начищенными умбонами, а два ряда длинных весел мерно двигались, разбрасывая по бортам стремительно двигавшихся кораблей блистающие ожерелья брызг. Толпа невольно ахнула. Эти корабли почти ничем, кроме двойного ряда весел, не напоминали привычные очертания элитийских дирем. Несколько мгновений над толпой висела тишина, а потом громко грянули восторженные крики. Грон улыбнулся. Да, теперь у них был флот, который мог справиться с любым противником на морских просторах. Он поднял к глазам подзорную трубу и всмотрелся в лица людей, стоящих на рулевой площадке «Росомахи». Грон сразу узнал Гамгора, а вот лицо кормчего заставило его удивленно присвистнуть. У рулевого весла, сосредоточенно насупив густые брови, стоял Тамор. Ярко начищенная кольчуга привычно обтягивала его широкие плечи, а губы сложились в какую-то странную гримасу напряженности и усмешки. Грон повел окуляром вдоль строя, но нигде не было видно унирем. Он опустил трубу и обвел взглядом горизонт, потом всмотрелся в противоположную сторону. Ну точно. Гамгор задумал эффектный трюк. Пока все взоры были прикованы к приближающимся диремам, униремы, завалив мачты, крались вдоль побережья ко входу в гавань. К подзорной трубе протянулась ручка Югора.
— Папа, я хочу посмотреть.
Грон поднес окуляр к глазу ребенка, закрыв другой своей ладонью.
— Ой, папа, как они близко!
В это мгновение униремы достигли входа в гавань, и от прохода между молами послышался мерный звон бронзового била, которым боцманы задавали гребцам атакующий темп. Толпа ахнула. Униремы за десять гребков набрали максимальную скорость и помчались к берегу, слегка приподнимая нос при каждом гребке. Люди восторженно заорали. Униремы приближались все ближе, стремительно вырастая из моря, будто настоящие морские драконы. Толпа на берегу заволновалась, и стоявшие в первых рядах попятились, стараясь освободить место мчащимся на них морским драконам. На такой скорости корабли могли выскочить на берег целиком. Но люди волновались напрасно. Когда до берега остался, казалось, всего один бросок копья, резкие звуки била мгновенно прекратились, а над палубами унирем послышались зычные голоса боцманов. Весла, которые мгновение назад стремительно несли корабли к берегу, подняв тучи брызг, образовавших над морской гладью причудливо сверкающую стену, резко затормозили, обдав стоящих у кромки берега морской водой. Затем униремы, двигаясь кормой вперед, медленно разошлись в стороны, открыв взглядам двойную колонну дирем, величественно входивших в гавань. Толпа на мгновение замерла, а потом из десятков тысяч глоток вырвался восторженный вопль, затмивший все, что было исторгнуто ранее. Грон рассмеялся:
— Ну, сегодня Гамгор превзошел самого себя. Пожалуй, я бы не смог придумать ничего столь зрелищного.
Толла улыбнулась:
— Ну, в некоторых областях ты являешься очень изобретательным.
Конечно, Югор не смог упустить такого момента и живо спросил:
— В каких, мама?
Грон снова почувствовал смущение, но Толла нежно обняла сына и спокойно ответила:
— Я тебе потом расскажу, ладно? Мальчик кивнул и тут же повернулся к отцу:
— А можно я залезу на корабли? Грон взял его на руки:
— Конечно, сын. Корабли пробудут в порту еще два дня, так что мы с тобой успеем посмотреть все самое интересное.
Диремы остановились в сотне локтей от берега. А униремы отошли назад и встали между ними. От «Росомахи» отделилась двенадцативесельная лодка и поплыла к берегу. В центре стоял Гамгор. Когда лодка остановилась в двух локтях от пирса, Гамгор легко перескочил на доски и, стремительно шагая, двинулся в сторону ложи, в которой находился Грон. Взбежав по нескольким ступенькам, капитан вытянулся перед Гроном и, вскинув руку в приветствии Корпуса, громко доложил:
— Мой командор, флот по вашему приказанию прибыл в порт Сомрой и готов сопровождать вас.
Грон шагнул вперед и под новый взрыв восторженных криков обнял Гамгора.
Вечером они собрались вчетвером. Грон, Франк, Толла и Гамгор. Войдя в небольшой зал, Франк и Гамгор застали Толлу и Грона за семейной сценой. Грон сидел, откинувшись, в кресле, а Толла, наклонившись к нему, сердито говорила:
— Все твои отговорки не заслуживают внимания, и, если ты еще помнишь, большую часть своей жизни я провела все-таки не во дворце.
Грон, ласково улыбаясь, указал подбородком в сторону вошедших:
— Если ты еще не поняла, что меня не удастся переубедить, то давай пока отложим продолжение разговора. Толла сердито фыркнула и отвернулась. Грон указал Франку и Гомгору на кресла:
— Садитесь, парни. — И обратился к Гамгору: — Ну, старина что нового случилось за зиму?
Гамгор хмыкнул:
— Много чего. Ты умеешь заводить людей. — И продолжил — Ладно, слушай по порядку.
Когда Гамгор закончил, Грон на несколько мгновений задумался.
— Все это хорошо, но мне непонятно, почему Орден никак не реагирует. Он не может сдаться так быстро. Но если ты говоришь, что этой весной патрульные униремы не заметили даже венетских пиратов у нашего побережья… То я не понимаю, что они задумали… И это меня очень тревожит… Кто прибыл с тобой из команды Яга? Слуй?
Гамгор отрицательно покачал головой:
— Нет, он никого не прислал, а Слуй последнее время стал для Яга чем-то вроде тени. Да и сам Яг… — Он замолчал.
— Что? — напряженным голосом спросил Грон.
— Мне кажется, — проговорил Гамгор, — что за эту зиму у нас в Корпусе слишком сильно увеличилось число предателей.
Грон встал, подошел к окну и некоторое время напряженно вглядывался в морскую даль, потом кивнул каким-то своим мыслям и слегка расслабился. Чуть погодя, будто и не было разговора о Яге, он продолжил:
— Меня не оставляет ощущение, что горгосский флот служил только прикрытием для каких-то иных, более опасных действий. Но я никак не могу понять — для каких… — Он резко повернулся от окна: — Нам надо быть готовыми к новой войне, хотя я пока не могу себе представить, кого они смогут двинуть против нас. Горгос ослаб и уже не обладает достаточным флотом для переброски войск. Венеты изначально были слабее, а сейчас… Нет, не вижу.
Франк задумчиво потер ладонью подбородок:
— А может, все не так масштабно? Может, они просто хотят тайно добраться до тебя? А все остальное просто пыль в глаза.
— Вполне возможно. — Грон повернулся к Толле: — Вот поэтому я никогда не беру вас с собой в Атлантор. Я хочу, чтобы в тот момент, когда это произойдет, вы были в безопасности.
Толла гордо вскинула голову и посмотрела на него долгим взглядом, и каждый, кто находился в комнате, ясно понял, что означал этот взгляд. Грон пару секунд держался, а потом отвел глаза:
— Пойми, мне нужно еще несколько лет. Потом должно стать полегче.
Толла вздохнула и опустила глаза:
— Прости. Не думай. Мы выдержим.
Когда поздно вечером они расходились по своим покоям, каждый чувствовал, что день, начавшийся столь прекрасно, принес с собой ощущение чего-то страшного, что пока таилось в будущем, но уже было неотвратимым, как закат солнца.
Грон понял, что случилось что-то неладное, еще на траверзе Фероса. Впрочем, не он один. Гамгор, не первый раз за последние три дня внимательно вглядывавшийся в горизонт, озабоченно произнес:
— Не могу понять, почему мы до сих пор не встретили ни одной патрульной униремы.
Грон, которого тоже одолевали тревожные предчувствия, кивнул и вдруг, будто решив окончательно поверить своим ощущениям, бросил сквозь зубы:
— Эскадре: боевая готовность, перестроиться ордером «Сеть».
Выслать боевое охранение.
Гамгор мгновение недоуменно смотрел на него, потом, поняв, что Грон вовсе не думает проверять боевую выучку, заорал команды сигнальщику. Спустя полчаса эскадра, до того шедшая четырьмя кильватерными колоннами, стала, внешне суетливо и хаотично, но на самом деле быстро и четко, перестраиваться в боевой порядок. Стройные кильватерные колонны унирем распались на привычные пятерки, на весла села свежая смена, и все облачились в кольчуги. А ящики с плотно пригнанными крышками, в которых хранился закрепленный по-штормовому боезапас баллист и катапульт, были открыты и их содержимое приготовлено к использованию. Быстро темнело. Грон приказал уменьшить ход и не зажигать огней. Он намеревался выйти на траверз Зубьев дракона к рассвету. И вскоре очертания кораблей, загасивших все огни, кроме узко направленных кормовых и ратьер-пар, исчезли за пеленой мелкой мороси, нередкой по весне в этих краях.
Всю ночь шли под парусами. Море будто вымерло. В водоворотах у Зубьев дракона, как всегда, крутило какие-то бревна, обломки и обрывки парусины, но Грону показалось, что в этот раз их было слишком много, и он приказал увеличить ход. С одной стороны, это было не очень разумно, поскольку иметь на веслах усталых гребцов во время боя значило сразу дать врагу преимущество, но он чувствовал, что надо торопиться. На горизонте не было заметно ни одного корабля, и даже рыбачьи лодки, для которых погода была если и не идеальной, то вполне приемлемой, сейчас не попадались на глаза. Все свободные от вахты торчали у бортов, пытаясь заметить хотя бы один корабль словно загадав, что если это произойдет, то ожидание чего-то страшного, будто тяжкий груз повисшее на душах людей, останется только несбывшимся кошмаром. Но возбужденные возгласы, раздававшиеся время от времени, очень быстро умолкали, поскольку замеченные корабли в конце концов оказывались патрульными униремами их же эскадры, которых сменили со своей позиции другие корабли. Когда на горизонте показался знакомый мыс, за которым располагалась Герленская бухта, напряжение достигло предела. Грон выслал вперед две пятерки и приказал эскадре взять мористее и немного уменьшить ход. Наконец от дозора пришел сигнал: «Путь безопасен», и Грон почувствовал, что у него гора свалилась с плеч. Но тут же снова насторожился, потому что униремы, вместо того чтобы войти в гавань, оттянулись мористее и остались там поджидать подхода Грона. Когда «Росомаха» обогнула мыс, он понял, почему они это сделали. Гамгор, стоявший рядом с ним, невольно охнул. А Тамор, которого он нарочито не замечал и который за все время похода не проронил ни слова, скрипнул зубами и пробормотал:
— Ну, клянусь оком Сама…
Порта не было. Крепость угрюмо возвышалась над пустынной гаванью, сразу притягивая взгляд пятном крепко запертых и обожженных ворот. Вместо длинных пирсов и крепких причалов из воды, будто гнилые зубы самого Саиттана, торчали обгоревшие пеньки, а на месте складов и пакгаузов, выстроенных в стороне от стен крепости, на дальнем конце бухты, чернели огромные проплешины с головешками. Грон резко пролаял:
— Эскадре оставаться на месте. Мне — лодку. — Потом повернулся к Тамору: — Что скажешь, адмирал, чья работа?
Тот вздрогнул и удивленно воззрился на Грона, на мгновение обескураженный почти позабытым им обращением «адмирал», но тут же быстро пришел в себя:
— Не знаю, командор, я бы сказал, что после разгрома горгосцев никого способного на это в море не осталось. Венетам не пройти незаметно вокруг всей Элитии. Южные страны не имеют серьезного флота. Матросские пираты вряд ли заберутся в такую даль, а ситаккцы… Ситаккцы всегда ходят двойками, и, чтобы собрать из них эскадру, способную совершить ЭТО, должно произойти чудо. Впрочем… — он криво усмехнулся, — как говорят у нас в Корпусе: «Все когда-нибудь происходит в первый раз». В этот момент подошел Гамгор:
— Лодка готова.
— Отведи эскадру дальше от берега, — сказал Грон. — Я думаю, что нападавшие ушли, но на всякий случай лучше иметь больше пространства для маневра. Сигнал, что можно входить, — три «зеро». Когда дам — отправь на патрулирование четыре пятерки, с остальными можешь входить.
Гамгор разинул было рот, собираясь возразить, но Грон так боднул его взглядом, что капитан промолчал. Командор, подойдя к борту, ухватился за канат и скользнул в лодку. Прыгая на волнах, она ходко пошла к берегу. Грон разглядел на берегу несколько десятков вытянутых овальных пятен, большинство из которых были остатками унирем, но несколько явно относилось к другим кораблям. Лодка ткнулась в присыпанный пеплом песок берега. Грон соскочил с носа и, слегка проваливаясь, двинулся к воротам, марая калиги пеплом. Когда он подошел к воротам, со стены была скинута веревка и голос Яга прорычал: — Грон, ворота заложены камнем, тебя втянут наверх. Грон несколько мгновений рассматривал ворота, потом поднял голову вверх. Не то чтобы он ждал предательства со стороны Яга, но все это очень напоминало ловушку. Он разозлился. А пошли все боги в задницу. Все равно, если это действительно ловушка и история с воротами вымысел, то даже если он войдет в ворота, эскадра не успеет прийти к нему на помощь. Десяток гребцов в лодке не продержатся достаточно долго. Даже если их не снимут стрелки со стен. Он ухватился за веревку и, поднимаемый сильными руками, поплыл вверх, отталкиваясь ногами от стены. Когда он оказался у обреза зубца, Яг протянул ему руку и рывком выдернул наверх. Грон перевел дух и окинул взглядом крепостной двор. Кое-где были видны следы пожара, а от обширной конюшни в дальнем углу двора остались только обгоревшие бревенчатые стены. Грон сумрачно покачал головой и спросил невпопад:
— Коней-то успели вывести? Яг скривился:
— Не всех.
Грон вздохнул и двинулся к лесенке, ведущей вниз со стены.
— Дай сигнал на корабли — три «зеро», и пошли, расскажешь кто надрал вам зад.
После того как Яг закончил рассказ, Грон сокрушенно спросил:
— Кто инструктировал экипажи патрульных унирем?
— Я, — сумрачно ответил Яг.
— И что ты им приказал?
— Как обычно, не допустить корабли к Герлену. Грон вздохнул:
— Яг, Яг, какие духи заставили тебя влезть в это дело? Ведь ты же не моряк, да и давно уже не воин. Ведь Гамгору не приходит в голову, что он лучше тебя сумеет разобраться в твоей паутине. Зачем ты полез в дело, в котором не очень разбираешься?
Яг совсем помрачнел. А Грон задал новый вопрос:
— Сообщение в Западный бастион передали?
Яг дернул головой в жесте, слегка напоминавшем отрицание.
— Почему?
— Я не знал, сколько они здесь задержатся… Они могли бы устроить засаду.
— Яг! Ты хочешь сказать, что полная дивизия да еще гарнизон Герлена не смогли бы!.. — Он замолчал, изумленно глядя на него.
Яг насупился, и Грон понял, что тот не хотел никому сообщать о своем позоре. И это стоило им верфи.
— А кто снял дозорного с маяковой башни? Яг заерзал:
— Я подумал, что раз уж так… К тому же на сторожевой… А на море… После того как мы разгромили горгосцев… — Он замолчал, потом, тяжело вздохнув, произнес: — Я.
— Со сторожевой море видно плохо, — возразил Грон. — Она у стены, обращенной к степи, потому и дозорная площадка развернута к степи. — Но, сообразив, что всякие разговоры опоздали, просто махнул рукой. Яг еще больше насупился. Они помолчали. Потом Грон глухо спросил: — Почему никого не прислал с эскадрой? Или информация, собранная Смуратом, тебя не интересует?
Яг пожал плечами:
— Здесь было много работы. К тому же все, что имеет Смурат, он прекрасно рассказал тебе.
Это было уже слишком. Грон почувствовал, что вот-вот сорвется. Он сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, и, немного успокоившись, протянул руку и потрепал Яга по плечу: — Ладно, старина, тебе сильно досталось за последнее время. Иди отдохни, я все поправлю.
Яг сморщился, будто глотнул ослиной мочи, и, ни слова не говоря, вышел из кабинета. А Грон понял, что своей последней фразой нанес ему тяжелую обиду, но ничего, чтобы исправить положение, сейчас в голову не пришло, да и не до того было. А потом он забыл о том, как окончился этот разговор.
Спустя два часа он собрал старших офицеров. Всех, кроме Яга. Когда Грон сделал знак, разрешающий садиться, капитан Икамор, один из тех, кто пришел тогда с Гамгором, остался стоять, возмущенно сверкая глазами. Грон поднял на него вопросительный взгляд. Икамор глубоко вздохнул и заговорил:
— Я требую наказания полковника Яга. Всю зиму он влезал в те дела, в которых ничего не смыслит. А после отхода эскадры все взял в свои руки. И то, что мы понесли такие потери, лежит на его совести. — Он перевел дух и продолжил: — Когда ситаккцы ворвались в гавань, он запретил открывать стрельбу из катапульт, заявив, что мы можем повредить свои собственные корабли, а когда униремы были захвачены вместе с пирсами, отказался дать команду на использование зажигательных снарядов. Потом не позволил сделать ночную вылазку, чтобы дать возможность мастерам с верфи укрыться в крепости и… — Тут он заметил жест Грона и осекся.
— Я благодарю капитана Икамора за подробный доклад, но я все это уже знаю, — сказал Грон и веско добавил: — От самого полковника Яга.
Капитан растерялся, но, повинуясь повелительному жесту, уселся на место. Грон слегка потянул установившуюся паузу, потом заговорил:
— Как, когда и кого наказать, я решу сам, сейчас наша задача сделать так, чтобы потери были максимально быстро восстановлены. — Он обвел взглядом сидящих за столом, потом принялся задавать вопросы, ни к кому особо не обращаясь: — Каковы потери среди корабельных мастеров?
— Осталось около сорока человек, те, кому удалось спрятаться в скалах.
— Остальные?
— Часть убита, но большинство, примерно две трети от общего числа, увезены ситаккцами.
— Значит, не все потеряно, — заметил Грон. — Какие сведения о численности нападавших? — И он повел взглядом по лицам подчиненных, выслушивая от каждого известную тому цифру.
— Около трехсот галер.
— То же.
— По моей информации, меньше двухсот пятидесяти.
— Двести пятьдесят налетели на Герлен, остальные в это время патрулировали в море.
Грон подвел итог:
— Итак, триста. Наши потери? Ответил Гамгор:
— В гавани сожгли сорок три униремы и три диремы, еще четыре пятерки были на патрулировании. Пока не вернулась ни одна. На верфях в разной стадии готовности было еще семь дирем и двенадцать унирем.
Грон предполагал нечто подобное, но все равно болезненно скривился:
— Лихо. А сколько потеряли они?
Все переглянулись, потом Икамор осторожно предположил:
— Я думаю, около трех десятков.
Какое-то время все молчали, ошарашенные подобным соотношением.
— Итак, — заговорил Грон, — кучка пиратов нанесла нам больший урон, чем весь горгосский флот, и ушла почти безнаказанной. — Он обвел всех сумрачным взглядом, потом усмехнулся: — Ладно, не вешать носа, могло быть и хуже. Какие будут предложения?
Но за столом повисла гнетущая тишина. Грон оглядел понурые лица и, чуть повысив голос, произнес:
— Насчет не вешать носа — это приказ. Извольте выполнять, а сейчас, — он повернулся к Икамору, — какие потери среди экипажей?
Тот слегка воспрянул:
— Здесь как раз все почти нормально. Можем хоть сейчас поставить команды на сорок унирем и три диремы. К тому же со дня на день должен прийти маршевый полк из Западного бастиона с пополнением. После распределения у нас будет не менее шестидесяти полных экипажей, правда, — он криво усмехнулся, — без кораблей и, — он осторожно покосился на Грона, — без капитанов. Полковник Яг за зиму обвинил пятерых в измене и… Говорят, пока живы.
Грон нахмурил брови, но промолчал. Над столом снова повисла гнетущая тишина. Наконец Грон хлопнул ладонью по столу:
— Значит, так. В этом году шансов поквитаться у нас немного.
Хорошо, если доведем эскадру до сотни кораблей. Что пока маловероятно.
Икамор сердито буркнул:
— В прошлом году при Сомрое соотношение сил было не больше.
Но ему ответил Гамгор:
— Ситаккцы в морском деле сильнее горгосцев, да еще и бой будет в их водах. — И добавил с непонятной усмешкой: — Забудь… Пока Грон не прикажет обратное.
Грон хмыкнул:
— Ладно. Перейдем к делу. Гамгор, назначаю тебя комендантом крепости Герлен. Собери корабельных мастеров, подбери рукастых мужиков из экипажей и начинайте заготавливать материал для постройки кораблей. Я пошлю сообщение в Западный бастион, чтобы передали мою просьбу князьям и свободным бондам: пусть кто сможет — поделится с нами сухим лесом. Вернем на будущий год. — Грон повернулся к Икамору: — Тебе, капитан, особое задание. Возьмешь двенадцать унирем и пойдешь на юг вдоль побережья. В портовых городах наймешь пару сотен корабельных мастеров. Я хочу, чтобы через луну, максимум через полторы они были здесь.
Икамор согласно кивнул. Грон вновь обратился к Гамгору:
— Кроме того, пошли пятерку в Сомрой. Пусть предупредят купцов, что ситаккцы в этом году будут рыскать на гораздо большей территории, чем обычно. — Тут он осекся, будто в голове вспыхнула какая-то интересная мысль. — А ведь точно. Горгосцев нет. Нас они потрепали, так что даже если и знают о том, что у нас еще есть корабли, то не особо боятся. — Грон замолчал, напряженно над чем-то думая. Потом спросил Гамгора — Как ты думаешь, насколько быстро они смогут опять собрать эскадру?
Гамгор задумался:
— Надо поговорить с людьми, которые знают их лучше меня, скажем, с Тамором, но, по моему мнению, если они не увидят непосредственной угрозы Ситакке, то вообще не будут ее собирать.
Грон, поразмыслив, пробормотал:
— Хорошо.
Гамгор подмигнул Икамору, который еле сдерживал смех.
— Остальное решит комендант Гамгор, все свободны, — подвел итог Грон.
Вечером он вызвал Яга.
— Что за вина капитанов, которых ты схватил? Яг уперся в него тяжелым взглядом:
— Ты же сам посоветовал не лезть в те дела, в которых не разбираешься.
Грон с интересом посмотрел на своего полковника и откинулся на спинку кресла. Это было что-то новенькое. Яг впервые посылал его столь откровенно.
— Что ты хочешь этим сказать? Яг немного опомнился:
— Они обвиняются в измене.
— Я знаю, — кивнул Грон. И после небольшой паузы негромко произнес: — Я хочу увидеть их.
Яг еще мгновение сидел на стуле, потом тяжело поднялся и пошел к двери. Грон двинулся за ним.
Через два часа Грон вышел из камер и поднялся на стену. Яг, молча стоявший у парапета, даже не обернулся. Грон подошел и также молча встал рядом. Прошло несколько минут, прежде чем Яг спросил:
— Ты выпустишь их?
Грон кивнул и негромко поинтересовался:
— Как давно ты покидал Герлен, Яг? Тот настороженно покосился на Грона:
— Года четыре назад.
— Я хочу, чтобы ты проехал по крепостям, — сказал Грон. — Не разрешаю тебе никого арестовывать, и все, что ты узнаешь, — доложишь мне.
— Ты меня изгоняшь?
Грон отрицательно мотнул головой:
— Нет. На все путешествие я даю тебе две луны. Твои обязанности в Герлене пока будет исполнять Слуй.
— Но… — начал было Яг, однако Грон его перебил:
— Ты должен хорошенько разобраться в самом себе, Яг. Ты начинаешь видеть врагов там, где их нет.
— Они ругали Корпус, — насупился Яг. Грон усмехнулся:
— Если ты вспомнишь, я сам это делаю довольно часто.

Грон стоял у стены, завешенной большим куском плотной, выбеленной льняной ткани, на которой толстыми линиями были вычерчены береговые очертания северной и центральной частей Срединного моря.
— Ваша задача обойти Ситакку с запада и начать атаковать пары галер, рыскающих со стороны Горгосского и Ибарского проливов. Будьте осторожны. Постарайтесь, чтобы ситаккцы как можно дольше не догадывались, кто их уничтожает. Даже если вы займете удобное положение для атаки, но вероятность обнаружения вашей принадлежности к Корпусу будет достаточно высока, я советую не начинать такую атаку. — Он обвел взглядом лица сидящих перед ним капитанов. — После достижения траверза горгосского порта Нграмк, отряд разойдется на двойки, после чего каждая двойка будет действовать самостоятельно. Возвращение не позднее чем через две луны после начала активных действий. И не гонитесь за количеством. Даже если вы уничтожите хотя бы одну пару «акул» — этого будет достаточно.
Капитаны переглянулись. Это было не совсем обычно для командора — требовать минимум возможного. Грон усмехнулся. Это должно было показать им, что основной приоритет нужно уделять сохранению тайны. Он спросил:
— Вопросы?
Ответом было молчание. Сидящие перед ним капитаны унирем были опытными бойцами, и им не требовалось уточнять, что и как надо делать. Грон опустил руку с указкой:
— Ну тогда да помогут нам боги.
Капитаны с грохотом задвигали стульями и потянулись к выходу. А Грон еще раз взглянул на карту. А может, не стоило торопиться? Ведь ясно, что этот набег — всего лишь отвлекающий маневр. Так что месть вполне могла потерпеть до следующего года. Он вздохнул. В том-то и дело, что он не знал — будет ли у него следующий год. К тому же стоило попробовать убедить Орден, что он всерьез относится к набегу ситаккцев. Конечно, тех, кто знал его достаточно хорошо, убедить в этом не удастся. Но, как рассказывал Сайторн, наиболее важные решения принимаются на Совете Хранителей, а он сильно сомневался, что все они, отложив в сторону другие дела, занимались непосредственно им. Так что хорошо его привычки знали всего два-трц человека. И, вполне возможно, эти его телодвижения помогут отвлечь внимание от кое-чего более важного.
В комнате осталось всего несколько человек. Грон двинулся к двери. Униремы отплывали завтра, и завтра же он собирался покинуть Герлен, предоставив Гамгору самому готовить вторую группу охотников, которая должна была действовать со стороны Хемта и архипелага Магрос.
— А не слишком ли мы торопимся, Грон? Даже если за лето мы построим, как ты рассчитываешь, еще три-четыре десятка кораблей, атаковать Ситакку с сотней кораблей… — Гамгор, неслышно возникший у левого плеча, задумчиво покачал головой.
Грон пожал плечами:
— К осени будет видно. Сейчас я хочу сильно уменьшить количество галер, которые они смогут нам противопоставить. И если к осени нам удастся уполовинить их флот, то почему бы и нет?
Гамгор присвистнул и хитро прищурился:
— А как же эти разговоры об одной паре галер?
— Ну, ни я, ни ты не можем рассчитывать, что в этом случае ребята будут особенно послушны, — хмыкнул Грон.
Они вышли наружу и неторопливо поднялись на стену. Грон всмотрелся в морскую гладь. Гамгор некоторое время молча стоял рядом, потом негромко спросил:
— Тебе обязательно надо уехать? Грон кивнул:
— Да.
Они постояли так еще немного.
— И как скоро? — опять спросил Гамгор.
— Вчера. — Грон усмехнулся, заметив отблеск недоумения в глазах друга. — Но, как видишь, я задержался. Меня ждет Сайторн. У нас с ним одно важное дело. Больше, извини, пока сказать не могу.
Гамгор понимающе кивнул, и они двинулись вниз по ступеням.
Униремы ушли через два часа после рассвета. Загружены они были еще вчера. Капитаны и кормчие последнюю луну занимались тем, что зубрили карты, составленные с помощью бойцов, когда-то бывавших в тех краях. А команды до седьмого пота стреляли из арбалетов с качелей, вновь отстроенных на восстановленном стрельбище, и отрабатывали схватки в составе случайных групп, которые за минуту до начала учебного боя составляли инструкторы по типу: «Мне не нравится твоя рожа, парень, иди-ка сюда, будешь драться втроем вот с этими тупицами против тех пятерых». Так что все было готово. Последнюю ночь перед походом люди просто спали или не спали, смотря какое у них на то было желание.
Когда серые косые паруса затерялись вдали, на фоне неба и моря, Грон обнял на прощанье Гамгора и направился к коновязи. Там его уже поджидал Хитрый Упрямец и десяток сопровождения. Часом позже он бросил последний взгляд на Герлен и скрылся за выступом скалы.
До крепости Горных Барсов они добрались к исходу луны. Сайторн ждал его там с новым отрядом, которому предстояло нести стражу на руднике ближайшие три луны. Грон приказал менять охрану не реже раза в три луны, что и делалось с обычной исполнительностью. Когда Сайторн появился на пороге его старого кабинета, Грон указал ему на кресло у столика с фруктами, рядом с которым сидел и сам. Сайторн усмехнулся, подошел и сел. Грон хитро прищурился:
— Что, вспоминаешь, как оказался здесь первый раз?
Тот кивнул:
— До сих пор не представляю, почему ты тогда не умер. Пока я дошел до кухни, все было тихо. Никто не появлялся на лестнице и не бежал с клизмой.
Грон фыркнул:
— Этого я тебе говорить не буду. Скажу только, что от твоего крошеного промбоя я еле оклемался. Яг четыре раза присылал гонца, заявляя, что собирается прикончить убийцу. И, на твое счастье, все эти разы пришлись на время, когда я был при твердой памяти, а потому мог отослать гонца обратно с твердым запретом. А то бы мы сегодня не разговаривали с тобой, потягивая это винцо.
Сайторн кивнул. Они помолчали, потом Грон тихо спросил:
— Ну как?
Сайторн повел плечами, будто в ознобе.
— Не знаю, что ты затеял, но эта штука сжирает людей, будто плесень муку. Сейчас каждую четверть мы хороним по несколько человек. В резервный лагерь просочились слухи, и теперь приходится гнать людей в колодках, чтобы не разбежались по дороге.
— А как в зоне? Уже не пытаются спрятаться? Сайторн сердито мотнул головой:
— Когда оставляем тех, кто не выполнил дневную норму, то такой вой стоит… За пеналы со смолкой каждый день кого-нибудь убивают. Бойцы выматываются, отбиваясь от сумасшедших, пытающихся завладеть конем и оружием. — Он тяжело вздохнул. — Пошли слухи, что эта смолка — застывшая кровь повелителя Царства мертвых, которого ты поразил, прорываясь из другого мира в этот, и на всех, кто ее касается, падает проклятие.
— А какие слухи ходят по Корпусу? — справился Грон.
— Тут все проще. Они меняются каждые три луны и пока верят тому, что говорю им я. Как мы и договорились, я объясняю, что это порошок, из которого можно сделать эликсир, продлевающий молодость. Пока верят.
Грон задал самый важный вопрос:
— Сколько собрано материала?
— С учетом сбора прошлого года — почти восемьсот стоунов. Это суммарный вес по всем семнадцати складам. Но из этого количества половину уже направили на обогатительную фабрику. Думаю, что через луну она выдаст первые стоуны окатышей.
Грон прикинул. Выходило где-то около двух тонн урановой смолки. Пора было переходить к началу второго этапа.
— Хорошо, надеюсь, в Урочище бродячих духов материалы уже завезли полностью?
Сайторн кивнул:
— Почти. С нами пойдет караван, который доставит остаток листовой бронзы и свинец в слитках, остальное доделаем на месте.
— Я поеду прямо туда, — сказал Грон. — А ты начинай перевозку материала. Свинцовые контейнеры готовы?
— Да, только запоры пришлось делать стальные.
На следующее утро они оба покинули крепость Горных Барсов.
Спустя четверть Грон остановил коня на кромке невысокого обрыва, который был частью огромной котловины, лежащей посреди ровной как стол, без малейшего признака каких-либо возвышенностей степи. Это место среди местных кланов называлось Урочищем бродячих духов. По их поверьям, все духи мира время от времени сходятся сюда, чтобы попеть в компании себе подобных. И горе будет тому, кто попытается их потревожить. Впрочем, к Грону это не относилось. Для степняков еще с момента того трюка с масками он был великим колдуном, запросто знающимся с духами. Грон внимательно осмотрел котловину. Это действительно было идеальное место для его замыслов. Судя по всему, когда-то давно, сотни тысяч лет назад, а может, и раньше, в ровную как стол поверхность степи врезался не очень большой по размеру метеорит. Взрыв образовал огромную воронку, раза в три больше нынешней котловины, и выкинул наружу сотни тысяч тонн породы. Но это было еще не все. Чудовищная энергия взрыва сплавила породу, причем не просто, а какими-то причудливыми чешуйчатыми концентрическими кругами. За прошедшие тысячелетия эта сплавленная порода поднялась вверх и образовала в толще засыпавших большую часть воронки осадочных пород замысловатую сеть камер разного размера. От больших, где свободно можно было разместить десяток всадников с конями, до совсем миниатюрных, в которые едва можно было просунуть палец. Именно из-за этих камер котловину и прозвали Урочищем бродячих духов, ибо ветер, пролетая по камерам, создавал затейливые мелодии, напоминавшие нечеловеческие голоса. Но главное, из-за чего это место идеально отвечало планам Грона, было то, что порода, из которой состояли стены камер, имела большое содержание свинца.
Грон тронул коня и поехал вдоль кромки обрыва. За спиной слышались шум, крики и глухие удары. Лагерь у котловины духов был разбит еще прошлым летом, и за это время здесь уже были построены кузнечные мастерские, а множество пещер приспособлено под склады и жилища. Все было готово для того, чтобы приступать к главному.
На следующее утро Грон развил бурную деятельность. Мастеровые собрали подъемник из деревянных балок и блоков и начали опускать на дно котловины инструменты и материалы. Несколько десятков человек, которые за прошедшие осень, зиму и весну составили около сотни планов пещерных камер, разошлись уточнять планы наиболее заинтересовавших Грона участков. После того как вниз перебросили листовую бронзу, деревянные балки и свинцовые листы, в ход пошел освинцованный асбест. Производством его и сейчас занимались кузнецы в лагере. Технология была проста: в расплавленный свинец опускали Длинные асбестовые полотна и, достав обратно, переворачивали и выкладывали остывать. Получалось не всегда хорошо, но Грон собирался использовать этот материал сложенным во много слоев, с изрядным запасом прочности. Так что небольшие огрехи не пугали. Наконец наступил вечер, и все стихло. Ночью «ночные кошки» подстрелили трех степняков. Возможно, это были просто любопытные пастухи, но Грон не собирался рисковать. О том, что происходит в этой котловине, не должна была знать ни одна живая душа сверх тех, что были лично отобраны Гроном. В день, когда его детище собиралось начать работу, все, кто принимал участие в подготовке, будут разосланы в самые дальние концы земли, с тем, чтобы никто, обладающий достаточными знаниями или проницательным умом, не смог собрать их вместе и восстановить всю картину.
Бурная подготовительная деятельность продолжалась целую четверть. А к началу второй прибыл первый караван с обогатительной фабрики. Вереницу телег сопровождали две сотни «длинных пик». Грон принял доклад от старшего сотника, дородного, начавшего полнеть капитана, у которого на лице было отпечатано сознание собственной значимости, и, подойдя к телегам, стал внимательно осматривать свинцовые печати, которыми был закреплен кожаный верх. У предпоследней телеги одна из печатей оказалась сломанной. Грон резко развернулся к сотнику и вопросительно уставился на него. Тот побледнел. Грон несколько мгновений в упор смотрел на него, потом спросил:
— Кто?
Сотник сглотнул.
— Ну?!
— Я-аа… не знаю.
— А я хочу знать. И узнаю. С вашей помощью либо без нее, после того как вы будете уже неспособны оказывать эту помошь хоть кому-нибудь.
Сотник мелко закивал головой. Он потерял способность что-либо сознавать, кроме одного: каким-то образом он вызвал неудовольствие самого Великого Грона. Грон досадливо поморщился:
— Постройте людей, капитан. Пешими.
Сотник подпрыгнул и дикими скачками помчался выполнять отданное распоряжение. Грон проводил его взглядом. Пожалуй, следует ужесточить критерии отбора новобранцев. Если такой тупица каким-то образом пролез в офицеры…
Как Грон и предполагал, виновником переполоха оказался сам капитан. Когда караван отъехал от фабрики, он на первом же привале, несмотря на возражения командира второй сотни, сломал печати и, вытащив тяжелый контейнер, открыл крышку и принялся разглядывать непонятное содержимое. Потом грязно выругался и, наорав на ротного сержанта, приказал сделать все как было. Сержант растопил свинец и сварил половинки печати, искусно пробороздив рисунок печати острием кинжала, так что на первый взгляд ничего нельзя было заметить. Капитан два дня после этого ходил раздраженный. Его сотня прибыла из Восточного бастиона специально для сопровождения особого груза. Видимо, он ожидал, что под такой охраной будет перевозиться что-то вроде золота или драгоценных камней. Но вскоре повеселел и похвастался командиру второй сотни, что сам вызвался в эту поездку и теперь, по прибытии обратно в Восточный, его сотня не будет отправлена на летнее патрулирование. Грон молча выслушал все, что ему рассказали, и повернулся к капитану, ронявшему со лба крупные капли пота.
— Проходили ли вы инструктаж у уважаемого Сайторна? Капитан не мог говорить и только кивнул с придушенным всхрипом.
— Говорилось ли на этом инструктаже, что вам вменяется в обязанность не только доставить груз по назначению, но и сделать это, не допустив повреждения ни одной печати?
На этот раз капитан не смог даже кивнуть. Грон несколько мгновений смотрел на него, потом бросил сквозь зубы:
— Прикончить.
Капитан заорал и бросился на колени, но Грон отвернулся и пошел прочь. Вопли капитана резко прервались, после чего послышалось, как на землю упало тяжелое тело.
Целую луну шел монтаж камер, устанавливались бронзовые паропроводы, перепускные клапаны и воздуховоды, тщательно изолировались камеры. Люди работали как проклятые. Грон похудел, почернел и осунулся. Он спал по два-три часа в сутки и не меньше остальных успевал поработать кайлом или молотком, изготовленным из мягкой бронзы, плюща податливые свинцовые листы. А кроме того, он лично проверял каждую камеру, таская за собой десяток отобранных ребят, которые должны были стать контролерами. Он чувствовал, что явно не успевает полностью запустить свое детище до отъезда. Но надо было попытаться запустить хотя бы первый блок камер. Наконец, к началу второй луны, они начали загрузку рабочего материала. Люди работали День и ночь, и к полулунью все было закончено.
Камеры запустили ранним утром. Когда полоска воды в маленькой трубочке, игравшей роль температурного датчика, поползла вверх, Грон облегченно вздохнул и сделал знак дюжему рабу, стоящему у двух огромных воротов. Раб шагнул вперед и занял место Грона. Рабу было обещано, что если он останется в живых, то через два года получит свободу. А его жизнь зависела от поведения полоски воды в трубочке — она не должна была ни подниматься выше определенного уровня, отмеченного полоской кожи, ни опускаться ниже другого. И даже если все то о чем предупреждал Грон — мол, если это произойдет, духи вырвутся наружу и пожрут все вокруг, — окажется неправдой раб прекрасно знал, кто такой Грон и чем может закончиться его неповиновение или невнимательность. А потому предпочитал лучше не рисковать.
К исходу луны, когда прибыл второй караван с обогатительной фабрики, у которого на этот раз все печати оказались целы, Грон покинул Урочище бродячих духов.
В крепости Горных Барсов он задержался всего на один день, устроив небольшое совещание со случайно оказавшимися там Дорном, Сиборном и Ливани. Дорн сказал, что пол-луны назад у него был Яг. И, хохотнув, добавил, что тот совсем помешался на поиске врагов Корпуса.
— Ты представляешь, он пришел ко мне вечером и заявил, что я должен схватить одного из командиров полков. Он-де плохо говорил о Корпусе.
Грон задумчиво кивнул. С Ягом надо было что-то решать, но он, как обычно, пребывал в жутком цейтноте.
До Герлена он доскакал всего за два дня. На закате второго он выскочил из-за выступа скалы и, ни на мгновение не задержавшись, как он обычно делал раньше, на повороте тропы, резвой рысью поскакал вниз. До Герлена осталось не больше часа.

Яг выехал из-за выступа скалы и придержал коня. Перед ним лежал Герлен. Он вздохнул и тронул коня. В общем, эта поездка оказалась не бесполезной. Грон был прав. Он узнал массу нового, и это заставило его изменить точку зрения на очень многое из того, что делал Грон последнее время. А все вместе это называлось очень коротко: Грон предал Корпус. Яг стиснул зубы и дал коню шенкеля. Корпус был шедевром, вершиной всего, что создал Грон, но сейчас у него завелись новые игрушки. И он стал последовательно разваливать, уничтожать Корпус. Делать из величайшего войска Ооконы нечто странное, какой-то воспитательный дом для разных недоумков. Ну зачем ему надо было ограничивать срок службы в Корпусе всего пятью годами? Если бы не это, то к настоящему моменту они имели бы великолепную армию в сто пятьдесят тысяч человек. А если приплюсовать к этому отряды, которые он мог бы нанять за деньги, истраченные на всякую ерунду вроде гелиографа или водяных мукомольных мельниц, то они вполне могли бы перепрыгнуть и цифру двести тысяч. Кто в этом мире смог бы устоять против такой силы? Яг хмуро обернулся и глянул на одного из своих спутников, наиболее неуклюже держащегося в седле. Потом снова уставился на Герлен. Хотя, надо признать, некоторые из идей Грона весьма полезны. Вот, в частности, та, которая позволила так быстро изготавливать полный доспех. Но и тут он успел все испортить. Зачем понадобилось приглашать в кузнечные цеха свободных людей? Свободный, он что ветер в поле: сегодня здесь, а завтра на том берегу, кладет в карман горгосские денежки. Ну что за глупость?! Да еще этот Университет. Яг поджал губы. Конечно, там люди с головой. Одни зажигающие снаряды для корабельных катапульт чего стоят, но… опять же все свободные. К тому же студенты. Завтра покинут Университет, и ищи ветра в поле. А кто должен заботиться о том, чтобы секреты Корпуса врагам не достались? То-то. Дорога пошла более полого. Яг чуть натянул поводья, дожидаясь, пока нагонят остальные, потом снова прибавил ходу. Нет. Несмотря на то что Грон был великим человеком — его время ушло. И теперь Яг отчетливо осознавал это. Кроме того, Ягу удалось найти среди офицеров Корпуса людей, недовольных тем, что вместо походов, славы и денег они зимой прозябают в нищих гарнизонах, а летом жарятся на степном солнце, охраняя никому не подчиняющихся и платящих нищенскую дань вольных бондов. А еще он узнал, что очень многие из князей Атлантора не столь беззаветно преданы своему Старейшему, как могло показаться. Едва до их тупых мозгов доходило, что собеседник, которым, естественно, не был сам Яг, не очень доволен Гроном, грязные ругательства начинали литься рекой. А кое-кто выражался не столь цветисто, но более прямо, заявляя, что княжья кровь должна еще отлиться Грону сторицей. Ибо испокон веков проклятие князя, брошенное на смертном одре, по бытовавшим в Атланторе поверьям, обладало немалой силой, а уж сколько их обрушилось на голову Грона…
Степные ворота Герлена были распахнуты, и в воротах стоял всего один боец. Яг нахмурился. Что-то Грон стал слишком беспечен. Но вдруг его губы расплылись в улыбке. Что ж, и это можно было обратить в свою пользу. Он опять покосился на своего спутника и прибавил ходу.
Они въехали в ворота, и к нему подбежал коновод. Яг слез с коня и спросил его:
— Грон у себя?
Тот весело сверкнул глазами:
— Командора нет в крепости.
Яг покачал головой, очередной раз покосился на одного из своих спутников и посчитал это за доброе знамение.
Когда к нему в кабинет прибыл Слуй, Яг под слегка удивленным взглядом лейтенанта запер дверь и, кивком указав на кресло перед собой, тщательно закрыл окно. Потом сел за свой стол и посмотрел на Слуя долгим, испытующим взглядом.
— Мы с тобой вместе уже давно, Слуй, и я хочу тебя спросить, верен ли ты Корпусу?
Слуй прекрасно понял, что этот на первый взгляд риторический вопрос имеет серьезный скрытый смысл, а потому, прежде чем ответить, на мгновение задумался:
— Да.
— А мне? — Да.
— Веришь ли ты, что то, что я делаю, каким бы невероятным это ни показалось на первый взгляд, направлено во благо Корпуса?
Слуй снова на мгновение задумался, но потом твердо ответил:
— Да.
Яг улыбнулся:
— Я рад, мой мальчик. Я верю в тебя.
Он подошел к небольшой нише, где обычно стоял громоздкий шкаф. На этот раз она почему-то была завешена материей. Яг остановился перед нишей и посмотрел на Слуя:
— Я должен познакомить тебя кое с кем. — С этими словами он резким движением откинул занавеску. — Это Игеон, он посвященный. — Яг сделал паузу, давая Слую время осознать то, что символизировало тайное присутствие посвященного в кабинете Яга, расположенном в самом сердце Герлена, и закончил: — Он поможет нам спасти Корпус.
Слуй пару секунд смотрел на сидящего в нише, так что тот съежился и втянул голову в плечи, потом разлепил губы и спросил:
— Где ты его нашел? Яг усмехнулся:
— Это он меня нашел. Он — Посланец.
Слуй оглядел сухой, бритый череп, обтянутый желтоватой кожей, худую шею, заглянул в горячечные глаза и спросил Яга:
— Мне надо будет его любить? Яг расхохотался:
— Ну, этого даже я не могу от тебя требовать.
Слуй понимающе кивнул и криво усмехнулся, когда увидел, как в глазах посвященного появился страх.
На следующий день Слуй рано утром поднял Посланца пинком в бок и швырнул ему ком одежды, состоящий из форменной туники, берета и калиг. Тот сначала замер, сжавшись от довольно чувствительного удара, но, поняв, что продолжения не последует, протянул руку и осторожно развернул ком:
— Что это?
Слуй презрительно скривил губы:
— Каждый, кто поступает в Корпус, проходит «давильный чан». Сегодня начинается твой.
Посланец высокомерно вскинул голову:
— Но…
Слуй наклонился к нему и произнес свистящим шепотом, слегка расширив глаза:
— А если ты откроешь свой поганый рот, я с большим удовольствием покажу, как в Корпусе поступают с теми, кто спорит с командиром.
Посвященный счел за лучшее заткнуться. Завтрак был предварен «легкой» пробежкой, после которой Посланец минут десять валялся на полу своей комнаты, приходя в себя. Затем Слуй повел его на стрельбище. Отойдя в самый дальний конец, он дал посвященному арбалет и указал на мишень:
— Начинай. Яг сказал, что ты должен хорошо овладеть этой штукой.
Посвященный молча смерил взглядом расстояние, неуклюже поднял арбалет и спустил тетиву. Послышался резкий хлопок. Узкий приклад короткого флотского арбалета заехал стрелку по подбородку, а стрела воткнулась в землю шагах в двадцати от стрелявшего. Слуй брезгливо скривил губы и пнул Посланца:
— Дуй за стрелой, недоумок. Тот яростно вскинул голову:
— Я — Посланец Ордена. Твой господин… — и рухнул на землю от хлопка широкой, как лопата, ладони.
— Заткни пасть. — Слуй едва сдержался, чтобы не пнуть его по мерзкой роже. — Во-первых, не господин, а командир, а во-вторых, мне было сказано, чтобы я научил тебя стрелять, и только. А ты вполне сможешь это сделать без языка и ушей Понял?
Посвященный нервно кивнул и, вскочив на ноги, потрусил за стрелой. Когда он вернулся, Слуй взял арбалет и показал правильную стойку, а потом заставил новобранца принять похожую позу. Ученик изобразил нечто непотребное.
— Вот дерьмо, — выругался Слуй, — где локоть? А запястье почему расслаблено? Хочешь опять получить прикладом по челюсти? Да чтоб тебя, запястье закрепи, говорю!
Занятие продолжалось до самого обеда, который, впрочем, успешно миновал рот посвященного, — поскольку Слуй заявил, что тот проявил недостаточно рвения, — и затем продолжилось до самого вечера. Это ли принесло плоды либо что-то другое, но через два дня посвященный сумел первый раз задеть мишень с пятидесяти шагов.
Дни шли своим чередом. Слуй по указанию Яга круглые сутки возился со своим подопечным. Но то, что творилось вокруг Яга, ему очень не нравилось. Его начальник развил бурную деятельность. На этот раз она не касалась гарнизона Герлена, и многие его обитатели только облегченно вздохнули, решив не обращать внимания на странную активность Яга. На протяжении следующих полутора лун в крепость прибывали странные посланцы. Это были купцы, младшие сыновья князей, какие-то офицеры Корпуса с маслеными глазенками и многие другие типы, один вид которых вызывал у Слуя омерзение. Но когда он попробовал поговорить об этом с Ягом, тот со странной усмешкой сказал ему:
— Твое дело — натаскать посвященного в стрельбе, все остальное — моя забота. — И, мечтательно смежив веки, добавил: — Когда-нибудь я спрыгну с коня и умою лицо водой Мирового океана, омывающего Оокону со всех сторон.
Грон появился к началу осени. К тому моменту посвященный уже попадал в неподвижную мишень тремя стрелами из четырех со ста шагов. Когда Грон въехал в ворота и посвященный уставился на него блестящими от возбуждения глазами, Слуй понял, для какой цели готовится стрелок. Вечером он постучался в дверь кабинета Яга. Тот сидел за столом и читал какой-то пергамент, видимо принесенный одним из княжеских гонцов. Увидев Слуя, он отложил пергамент в сторону и встревоженно спросил:
— Что случилось?
Слуй несколько мгновений смотрел на своего командира, а потом прямо спросил:
— Он должен будет убить Грона?
Глаза Яга дрогнули, но он тут же смерил Слуя яростным взглядом:
— Разве ты не видишь, что творится? Корпус, лучшее войско мира, киснет в этих горах, в то время как наши враги набирают силу. Грон тронулся умом. Он занят в степи поисками какого-то эликсира молодости. Даже сейчас, когда ситаккцы нанесли нам позорное поражение, он толчется там с одним из отщепенцев из числа посвященных и не желает замечать, что творится вокруг. Горгос строит новый флот. Ситаккцы вступают в союз с Орденом. Венеты до сих пор сохранили свою армию, а Грон увольняет ветеранов! Тысячи воинов, способных пройти мир из конца в конец, склоняя головы властителей, превращаются в ремесленников, бондов, мелких торговцев и… — тут он скривился, будто это слово вызывало горечь во рту, — писцов, — взвизгнул он, — которых мы должны будем защищать, когда вся эта армада обрушится на нас, вместо того чтобы упредить их и разбить поодиночке. Огромные деньги тратятся на нужды элитийских купцов и никчемных школ для бедных. Еще несколько лет, и Корпус умрет!
Слуй заглянул в сиявшие праведным гневом глаза Яга и понял, что тот абсолютно уверен в правильности того, что делает. Отдав честь, он вышел из кабинета.
В Герлене между тем вовсю шла подготовка к походу против ситаккцев. Пять отрядов унирем, на протяжении всего лета рыскавшие вокруг Ситакки, уменьшили число ситаккских «акул» почти на полторы сотни единиц. И, похоже, ситаккцы только недавно начали догадываться, чьих рук это дело. Однако вряд ли можно было ожидать каких-то ответных мер до будущей весны. Ситаккцы были слишком непривычны к дальним походам в составе эскадр, чтобы успеть раскачаться до зимних штормов. Но Грон все равно приказал увеличить число патрулей, а две Пятерки даже отправил вдоль побережья на север. Он сутками пропадал на верфях, стараясь успеть к началу похода ввести в строй как можно больше кораблей. Сразу после прибытия он отдал распоряжение сформировать на двадцати униремах двойные экипажи. В то время как одна отдыхала на берегу, вторая болталась в море на патрулировании, обучая новичков и формируя из сотен разных людских характеров единый боевой организм. Так что с командами для новых судов проблем не было А за это время подопечный Слуя, чувствуя, что цель находится совсем близко, удвоил рвение и начал вполне прилично попадать в неподвижную цель с двухсот шагов, а в качающуюся — со ста двадцати. Наконец флот был готов. Поздним вечером, перед отплытием, Слуй проходил мимо кабинета Яга. Сказать по правде, он сделал это не случайно. Последнее время он частенько ловил себя на том, что мысленно яростно спорил со своим командиром, не решаясь, однако, предложить свои аргументы Ягу. Он чувствовал, что тот совершает страшную ошибку, ввязавшись в какую-то хитрую интригу, затеянную Орденом. Но, вспоминая его убежденность при их последней встрече, понимал, что все, что он скажет, приведет только к одному результату: он сам познакомится с инструментами пыточной камеры. И все же предать Яга он не мог. В этот вечер он, сумрачно насупясь и продолжая свой яростный, но незримый спор с Ягом, шел по коридору, как вдруг из-за приоткрытой двери услышал голоса. Он замер, затем встал у косяка, прислушиваясь к визгливому голосу посвященного.
— Вы дали клятву оказывать мне помощь в скорейшем выполнении моей миссии, и только при этом условии Хранители выполнят свое обещание — отдать вам Горгос, — слышался пронзительный голос Посланца.
Яг отвечал менее звонко, но непреклонно:
— Это произойдет, когда Я буду к этому готов. Да и вы, кстати, тоже. Вчера я был свидетелем ваших успехов. С угловой башни очень хорошо виден ваш сектор стрельбища. Неужели вы считаете, что при таком умении у вас есть шанс поразить Грона?
Голос посвященного даже задрожал от обиды:
— Я укладываю две из трех стрел в неподвижную мишень с двухсот шагов.
Яг громко фыркнул:
— Поймите же, тупица, у вас будет возможность сделать только ОДИН выстрел. Потому что не успеет еще стрела вонзиться в Грона, как вы будете истыканы арбалетными болтами, как ежик иголками. А вы вполне еще можете запороть этот выстрел. — Яг смачно сплюнул. — Если бы не обещание ваших хозяев… Короче. Запомните. Это произойдет, только когда я буду готов взять власть в Корпусе в свои руки, и ни минутой раньше.
Ясно?
Посвященный что-то прошипел и выскочил из кабинета со злобным лицом. Пылая гневом, он помчался к лестнице, не заметив Слуя. А тот проводил ученика взглядом и задумался. Через некоторое время на пороге появился Яг. Увидев Слуя, он, мотнув головой вслед исчезнувшему Посланцу, произнес:
— Посмотри за ним.
За час до рассвета дверь комнаты Посланца тихо отворилась, и он возник на пороге со взведенным арбалетом. И замер, оторопело таращась на выросшего перед ним Слуя. Тот мгновение смотрел ему в глаза, потом протянул руку, выхватил арбалет и засветил по темечку, буркнув:
— Тебя предупреждали.
Посланец, хекнув, рухнул обратно в комнату. Слуй вошел следом, посмотрел, нет ли где еще какого оружия. Пнул безответное тело и вышел, укрепив дверь колом, чтобы ученик не выбрался раньше времени. На церемонии ухода он привычно стоял за левым плечом Яга и смотрел на удалявшиеся корабли.
Сразу как ушел флот, Яг засобирался в дорогу. Перед отъездом он вызвал Слуя.
— Вот что, лейтенант. Пока я буду в отъезде, свои занятия прекратите. — Он бросил на Слуя оценивающий взгляд и пояснил: — Мне совсем не нужно, чтобы кто-то из тех, кто посвящен в сокровенные тайны Грона, заподозрил меня в пособничестве его гибели. Любому дураку ясно, что Корпусом не сможет командовать человек, замешанный в гибели Грона, а меня, я надеюсь, ты не считаешь дураком? — Он попытался хохотнуть, но его смех прозвучал несколько неестественно, потому он прервал его и продолжил серьезным тоном: — После того как парень выполнит свое дело, тебе надлежит его убрать. И по возможности так, чтобы опознание трупа стало невозможным. Скажем, сбросить с площадки сторожевой или маяковой башни. А потом я раскрою солидный заговор, который имел своей целью убийство Грона, — что врагам удалось, — и захват власти, и роспуск Корпуса, — что мы удачно предотвратим.
Слуй несколько озадаченно смотрел на полковника:
— Это правда?
— Конечно, — серьезно подтвердил Яг, — ведь об этом говорим мы. А кому в Корпусе можно верить, если не нам с тобой?
Вечером того же дня Яг уехал из Герлена. Слуй загнал посвященного в комнату и запретил выходить до особого на то его позволения, а сам бродил по опустевшему плацу, казармам стрельбищу, мучимый ощущением, что что-то делает не так, и страдая от собственного бессилия что-то изменить. И когда наконец появился Яг, он облегченно вздохнул, думая, что теперь время сомнений кончилось и пришла пора действовать. Но Яг прибыл крайне озабоченный.
— Вот что, парень, я хочу послать тебя с поручением. — Яг со значением посмотрел на Слуя. — Кто-то из армейских стражей закона начал копать под меня. Вернее, скорее всего, он не знает, что копает именно под меня, но за несколькими князьями из числа тех, с кем я вошел в контакт, установлено тайное наблюдение. — Он фыркнул. — Эти олухи даже не знали об этом. И если бы я этого не заметил, то точно бы вляпались. Мне нужно обрубить руки этим ребятам, чтобы никто не успел поднять бучу. Понятно?
Слуй несколько мгновений в упор смотрел на Яга. Все, что тот делал, лейтенант оправдывал тем, что это шло на пользу Корпуса. Но то, что Яг приказывал сделать сейчас… И все-таки Слуй не мог предать своего командира, потому он медленно кивнул, ощутив, как под сердцем возникла страшная пустота.
— Вот и хорошо, — расплылся в улыбке Яг, — а твой подопечный продолжит занятия самостоятельно.
На следующее утро Слуй выехал за ворота Герлена. Конь нес на восток всадника, не подозревая, что душа его разрывается на части. Да и кто мог бы подумать, что этого рослого, дюжего бойца со стальными мышцами, слывущего ближайшим подручным страшного Яга, могут терзать душевные муки. Но то ли еще бывает на этом свете.

Флот шел ордером «Сеть». Три десятка дирем резали волну тяжелыми таранами в середине, сохраняя тесный строй. Униремы же шли широким, развернутым строем, раскинув щупальца своих пятерок далеко в стороны. Грон стоял на палубе «Росомахи» и напряженно всматривался в горизонт. Впервые с момента весеннего налета на Герлен флот открыто вышел в море. У Грона под началом находилось почти семь десятков унирем и тридцать дирем. Практически все наличные силы. Грон увел из Герлена все готовые корабли, приказав до возвращения флота прекратить все работы на верфи и перевести из Западного бастиона в гарнизон Герлена полную дивизию «длинных пик». Он решил идти ва-банк. У него не было времени ждать, пока численность флота дойдет до того уровня, когда удачное окончание похода не вызывало бы сомнений и пока окончатся осенние и еще более свирепые зимние штормы. Он шел на риск, что флот попадет в страшную бурю и его постигнет участь испанской Великой армады в его старом мире. Слишком уж тревожные сведения приходили от агентов. Горгос быстро восстанавливал подорванную мощь. Венеты, все лето не рисковавшие показываться у берегов Элитии, к началу осени демонстративно появились вблизи восточных элитийских портов. А главное, он устал ждать. Кроме того, будущей весной, когда его проект перешел бы на завершающий этап, он собирался двинуть Корпус на Горгос. И к этому времени у него должны были быть полностью развязаны руки.
Когда флот миновал траверз Фероса, в море стали попадаться осмелевшие за лето одинокие горгосские купцы. Но флот, в отличие от прошлого лета, не обращал на них внимания, хотя на борту у них вполне могли находиться соглядатаи Ордена. Грон был уверен, что, пока информация успеет дойти даже до среднего звена иерархов Ордена, они уже будут на Ситакке. Однако полтора десятка горгосских триер, неосторожно вышедших в море, были молниеносно взяты на абордаж и на них высажены призовые команды с унирем, на которых шли увеличенные экипажи — за счет моряков, оставшихся без кораблей. Наконец флот обогнул мыс Семейрос, являвшийся самой западной точкой Элитии, и повернул в сторону горгосских берегов. Грон решил зайти на Ситакку со стороны горгосского пролива. Там, где воды были сильнее всего расчищены от ситаккских «акул».
Через три дня после того, как они обогнули мыс Семейрос, на море разбушевался сильный шторм. Униремы завалили мачты, затянули палубу кожаными навесами на всю длину и вполовину уменьшили количество работающих весел. Диремы полностью закрыли нижний ряд весельных портов и тоже натянули кожаные навесы. Флот остановился посреди моря, прыгая на огромных штормовых волнах. Это было первое испытание подобного рода. До сих пор при приближении бури корабли укрывались в гавани Герлена, а в это время года вообще почти не выходили в плавание. Буря бушевала пять дней, да и ту погоду, которая установилась, когда море немного утихло, никак нельзя было назвать спокойной. Однако при этом волнении все же можно было двигаться Дальше. Грон передал на корабли приказ восстановить связь и доложить о повреждениях и спустя двое суток подвел итог. Где-то потерялось двенадцать унирем. На шести диерах было сломано по мачте. Пятнадцать кораблей дали течь. И каждый потерял по десятку-другому весел. В общем, терпимо. Учитывая что для подавляющего большинства кораблей это был первый шторм, все могло обернуться гораздо хуже. За следующие трое суток они наткнулись на два десятка горгосских торговцев, восемь из которых перевозили рабов, пять горгосских триер и четыре пары ситаккских галер. Все были быстро отправлены на дно, уравняв в смерти и купцов, и капитанов, и рабов. Флот уже не имел возможности обременять себя пленными. На счету был не только каждый корабль, но и каждый боец. Наконец на закате с передовых пятерок пришло сообщение, что на горизонте показалась Ситакка. Грон дал команду передовым пятеркам барражировать на дистанции, исключающей обнаружение с берега, флоту, который утром был стянут в более плотное построение, лечь в дрейф и вызвал на «Росомаху» командиров пятерок и капитанов дирем. Когда капитаны расселись на палубе под плотными кожаными навесами вокруг большой, нарисованной на коже и освещаемой десятком новых керосиновых ламп карты острова, Грон взял длинную указку и подвинулся поближе, не вставая в полный рост, чтобы не загораживать карту.
— Итак, капитаны, завтра на рассвете мы атакуем Ситакку. Лица присутствующих были суровы, но невозмутимы. План атаки был разработан и обсужден уже не раз еще в Герлене и еще там очень многим казался достаточно безумным, чтобы удаться. Грону верили. А он тем временем продолжал:
— Основными объектами атаки являются три города. План операции отработан, но в связи с тем, что некоторые группы во время шторма понесли потери, слушайте изменения в отрядах. Первый, в двух пятерках не хватает по три униремы. Дополнения не будет, обойдемся наличными силами. Охрана кораблей после высадки десантных групп будет усилена до расчетного количества воинов. За счет того, что десантные группы будут сокращены на двадцать бойцов с каждого корабля. Теперь второй отряд. — Он ткнул указкой в точку на карте, обозначавшую город. — Гамгор, ты, как и намечалось, поведешь отряд вдоль западного побережья до Сукатты. Твой отряд сокращаю на восемь унирем, то есть на две неполные пятерки. Там, по моим сведениям, должно быть не более сорока пяти галер, остальные в это лето отправились гнить на дно. План атаки изменяю. При подходе сразу откроете стрельбу по корабельным сараям зажигательными снарядами из катапульт. На берег не высаживаетесь. Если сумеете подойти достаточно близко, подпалите крайние дома и, если позволит расстояние, дарохранительницу. Но если сукаттцы попытаются достать вас на лодках — не рискуйте и сразу уходите. Вопросы?
Гамгор задумчиво смотрел на карту:
— А может, стоит тихонько высадить десант сотни в три воинов и все-таки попытаться захватить дарохранительницу?
— Нет, — твердо сказал Грон. — Вполне вероятно, они уже отправили зимние дары в Ситакку, а того, что составляет обычное содержимое дарохранительницы, не хватит, даже чтобы заплатить самой последней портовой шлюхе. Если же я ошибаюсь… — Грон пожал плечами, — значит, в этот раз им выпадут удачные кости.
Грон обратился к Икамору:
— У тебя задача посложнее, капитан. — Он повел указкой вдоль береговой линии и остановил у еще одной точки, обозначавшей второе по известности и численности жителей поселение на Ситакке. — Нуммор — единственный нормальный порт на этом пиратском острове, и его придется захватывать. Торговая казна Нуммора содержит не меньше золота, чем дарохранительница храма Отца ветров, а в находящихся там сундуках нумморских купцов хранятся доверенности стоимостью десятки тысяч, а возможно, и сотни тысяч стоунов золота. Но деньги здесь не главное. — Грон заговорил веско и убежденно. — Именно нумморские купцы выкормили ситаккских пиратов. На протяжении шести веков ни один враг не ступал по вымощенным камнем площадям и мостовым Нуммора. И они уже не верят, что это может произойти. Мы должны убедить их, что невозможное случилось. Если мы ограничимся только знаменитыми пиратскими гнездами — Ситаккой и Сукаттой и даже сожжем их корабли, следующей весной нумморцы дадут им деньги для покупки новых, и все вернется на круги своя. — Грон обвел взглядом посуровевшие лица. — Нуммор должен быть полностью уничтожен. До основания, до последнего камня. — Он повернулся к Икамору — Твой отряд дополнят восемь унирем из отряда Гамгора, а я, после того как закончу здесь, подойду к серповидному мысу, — он указал на карте, — и высажу тебе в помощь десант. Перекроем дорогу из Нуммора в глубь острова. — И сурово закончил: — Все, чего мы не возьмем, должно сгореть, все, что не сгорит должно быть разрушено.
Икамор молча поднялся и отдал честь. Грон кивнул. Потом повернулся и сделал знак Тамору. Тот наклонился, открыл вместительный ларец и достал три пухлых запечатанных пакета.
— Это планы городов. В каждом пакете по десять штук. На каждом обозначены храмы, дома и поместья, которые необходимо захватить, и дан перечень того, что стоит брать. Кроме того, в Ситакке мы еще пошерстим рабские бараки. Стоит поискать там наших корабельных мастеров. Я не думаю, что они уже продали их на аккумском рынке.
Капитаны удивленно смотрели на Грона. Чтобы добыть такие сведения, требовалось немало времени. Неужели командор уже давно готовился к рейду на Ситакку? Грон усмехнулся:
— Я даю час на то, чтобы все могли ознакомиться, потом отвечу на вопросы. И сразу, как прибудете на свои корабли, отрядам, атакующим Нуммор и Сукатту, начать выдвижение.
Вокруг Грона и командиров отрядов тут же образовались тесные кружки. Наконец Грон еще раз уточнил покорабельный состав отрядов, ответил на вопросы и отпустил капитанов.
А сам поднялся на рулевую площадку, кивнул Тамору, который теперь командовал «Росомахой», и несколько минут стоял, вглядываясь в сторону невидимого в ночной темноте берега Ситакки. Потом вздохнул и, спустившись в каюту, завалился в гамак и попытался задремать. Все было готово. Оставалось только ждать.
Корабли вынырнули из мелкой пелены дождя за три часа до рассвета. Узкие, хищные корпуса унирем, слегка заскрипев, въехали на песок, и с высоко задранных носов горохом посыпались бойцы, приглушенно звеня оружием и доспехами. Молча сбившись в плотную колонну, бойцы двинулись мимо корабельных сараев, беззвучно прирезав сторожей, большинство из которых беззастенчиво дрыхло, и быстро расстреляв из арбалетов поднявших было крик. Бегом преодолев крутой подъем, отряды рассыпались по городу. Самый многочисленный взобрался на холм, к храму Отца ветров. Достигнув ограды, часть бойцов рассыпалась в цепь, перекрыв подходы к храму и дарохранительнице, а остальные ринулись к дверям. Топоры с булатными лезвиями быстро расправились с высокими дверьми, и, зарубив на ходу пару проснувшихся прислужников, бойцы хлынули внутрь. Первосвященник был застигнут в постели, где коротал ночь с молодой вдовой одного из капитанов, которому в это лето не посчастливилось — его корабль столкнулся с одной из унирем. Услышав шум, первосвященник ошалело вскочил, а когда дверь его спальни пинком распахнулась и на пороге появился воин в шлеме с изображением горного барса, побледнел и сдавленно пробормотал: — Измененный…
Спустя миг он уже валялся на полу, оглушенный ударом рукояти меча в висок, а голая вдовушка, отчаянно визжа, натягивала на свое молодое, но уже дебелое тело шерстяное одеяло. Боец умело скрутил первосвященника, связал полосой ткани, оторванной от одеяла, защищавшего вопившую вдовушку, потом взвалил обмякшее тело на крепкое плечо, сделал знак напарнику и исчез за пологом, закрывавшим дверной проем. Напарник ухмыльнулся, глядя на шевелящееся одеяло, которым перепуганная вдова накрылась с головой, потом опрокинул на пол, покрытый роскошным венетским ковром, масляные светильники и, стянув со вдовушки одеяло, чтобы вовремя заметила огонь и успела удрать, чем вызвал новый приступ визга, выскочил из комнаты. Во дворе уже заканчивали выносить золото и драгоценную утварь из дарохранительницы. Несколько десятков перепуганных младших жрецов, прислужников, а также их обнаженных подружек (в это лето на Ситакке появилось слишком много молодых вдов), перепуганно поглядывая на бойцов, спешно увязывали все это добро в узлы. Пленники работали шустро, поскольку тела тех, кто не сразу проявил достаточно рвения, валялись рядом, служа хорошим стимулом. На окраинах Ситакки, там, где располагались самые обширные поместья, бывшие собственностью наиболее богатых владельцев кораблей, занимались зарева пожаров. На улицах разгорался бой. Со стороны моря слышались гулкие хлопки ремней катапульт. Большинство корабельных сараев уже вовсю пылало. Бойцы у храма торопливо подгоняли пленников. Наконец все было увязано, и пленники взвалили груз на спину. Отряд быстро сбил строй, так что пленники оказались в середине, и двинулся к морю. За невысоким холмом им открылась жаркая схватка. Ситаккцы, похватав оружие, первым делом бросились спасать свои корабли. А когда увидели, что те уже догорают, пришли в ярость и попытались добраться до кораблей нападавших. Первую линию ситаккцев почти полностью снес залп корабельных баллист. Вторую шеренгу опрокинул арбалетный залп. Остальные, однако, добрались до линии охранения. И сейчас бойцы под натиском осатанелых ситаккцев медленно отходили к кораблям, пока еще успешно сдерживая противника, к которому продолжали сбегаться все новые воины.
Командир остановил отряд в небольшом переулке, дожидаясь, когда подойдут отряды, атаковавшие дальние поместья. И вскоре подошло два, а следом и еще три отряда. В тылу яростно атакующих ситаккцев оказалось почти шесть сотен воинов. Две сотни развернулись в цепь, сдвоили ряды, первая линия опустилась на одно колено. Вторая изготовилась для стрельбы стоя. Звонко хлопнули тетивы арбалетов, затем еще, еще. Каждый стрелок имел по три арбалета — остальные бойцы передали им свои и сейчас, сбив плотный строй и изготовившись к атаке, ждали, пока стрелки разрядят все. И вот выпущена последняя стрела. Бойцы с ревом «Бар-р-р-а-а!» бросились вперед. Они врезались в тыл толпе ситаккцев, мгновенно развалив ее на две половины. В образовавшийся коридор быстро прогнали пленников и освобожденных из рабских бараков корабельных мастеров, которых действительно еще не успели продать. А последними проскочили стрелки, на ходу разряжая в упор снова взведенные арбалеты. Воспользовавшись тем, что ситаккцы были ошеломлены атакой с тыла, бойцы охранения короткой свирепой атакой отбросили их к откосу и быстро откатились к своим кораблям между несколькими пока не подожженными корабельными сараями, в которых не было кораблей. Когда ситаккцы опомнились и бросились вдогон, по ним опять дали залп из баллист. А сараи, заранее облитые земляным маслом, мгновенно вспыхнули ярким пламенем. Суматохи подбавил еще один залп огненными снарядами из катапульт дирем. Вскоре униремы под дружными ударами весел начали сползать с песчаного берега. А прорвавшихся сквозь стену огня ситаккских смельчаков успокаивали редкими, но прицельными выстрелами из арбалетов. Наконец униремы отошли от берега настолько, что добраться до них можно было только вплавь. Пленников, приволокших на своем горбу груз золота и драгоценной утвари из храма и поместий, вытолкали за борт, по пути немного потискав девок и угостив мужиков крепкими ударами на память. Вообще-то можно было их прикончить, но Грон решил оставить людей, которые, спасаясь от позора, будут описывать боевые качества бойцов Корпуса как нечто абсолютно сверхъестественное. Это вкупе со столь ошеломляющими результатами налета должно было навсегда отбить у ситаккцев охоту вставать на пути Корпуса. Униремы развернулись и резво двинулись в открытое море, напоследок несколькими выстрелами из баллист разнеся в щепки десяток лодок, на которых неугомонные ситаккцы пытались добраться до кораблей врага. Отойдя от берега, корабли развернулись и пошли в сторону Нуммора, провожаемые яростными взглядами ситаккцев. Но долго разглядывать корабли у них времени не было. Пока большинство мужчин сбегались к морю, горя желанием вступить в оказавшийся безнадежным бой, в городе разрастался пожар. Пять самых больших поместий и храм Отца ветров уже догорали. А вдоль центральных улиц, по которым проходили отряды бойцов, атаковавшие поместья и храм, разгорались дома, от души политые земляным маслом. Борьба с огнем была затруднена еще и тем, что ближайшие подходы к морю перекрывала стена огня от пылающих корабельных сараев, а таскать воду через оба мыса, прикрывающие бухту, было слишком далеко. Прежде чем посланные с ведрами успели вернуться, все загоревшиеся дома уже полыхали так, что потушить их можно было бы, только окунув в море по самую крышу. Однако еще можно было попытаться сберечь пока не занявшиеся. Люди выстроились в цепочку и начали передавать ведра и лить воду на стены уцелевших домов, чтобы не дать огню переброситься на них.
Огонь стих к полудню. Когда измученные и перемазанные в саже и пепле жители смогли осмотреться, то увидели, что от города осталось не больше трети. Все остальное пространство занимали черные пепелища. А на улицах валялись обгоревшие трупы заживо сгоревших людей, и было их лишь немногим меньше, чем зарубленных. Так Корпус пришел в Ситакку.
Гамгору повезло меньше. За полмили до Сукатты отряд наткнулся на пару галер, по ситаккскому обычаю пережидавших ночь, чтобы после рассвета войти в гавань. Вероятнее всего, те спросонья не сумели ни сосчитать число кораблей, ни понять, что это за корабли, но то, что это не ситаккцы, они все-таки разглядели. И свирепо бросились на абордаж. С ними расправились молниеносно, и все же в городе успели поднять тревогу. Когда отряд Гамгора подошел к гавани, на волнах уже качалось Десяток галер и еще пару дюжин волокли к воде. Все остальные Послушно отворяли ворота корабельных сараев. Кораблей здесь оказалось несколько больше, чем рассчитывал Грон. Гамгор бросил шесть своих дирем в таранную атаку, одновременно начав стрельбу из катапульт зажигательными снарядами. Спущенные галеры удалось потопить все и зажечь еще половину тех, что тащили к воде, и тех, что оставались в сараях. Но сукаттцы выпрыгивали с кораблей и вплавь, а также на лодках, на обломках весел, кусках обшивки бортов плыли к нападавшим кораблям. Гамгор старался не подпускать их арбалетными залпами, но сукаттцы лезли слишком густо, и вскоре на палубах кораблей начали завязываться ожесточенные схватки. Гамгор выпустил последние зажигательные снаряды и дал команду отходить. Они вышли из гавани, но на пяти последних униремах шла сильная рубка, а вдогонку за отрядом устремились почти три десятка галер. Гамгор развернул диремы и атаковал преследовавшие их корабли, потопив самые нахальные. Однако сукаттцы, не обремененные тяжелыми доспехами, как и в гавани, прыгали с разбитых кораблей в воду и, держа в зубах мечи и кинжалы, вплавь добирались до отставших унирем. Когда на судах осталось по горстке бойцов, Гамгор приказал диремам подойти ближе и выставить весла, отсекая наскакивающих сукаттцев частой стрельбой из арбалетов. Оставшиеся в живых бойцы по веслам перебрались на диремы, откуда забросали захваченные униремы горшками с земляным маслом и подожгли их горящими стрелами. После этого отряд прибавил ход и двинулся вдоль побережья в сторону места сбора. Гамгор дважды разворачивал диремы, таранными ударами отправляя на дно наиболее настырных преследователей, и к вечеру сукаттцы, у которых осталось всего пять кораблей, развернулись и ушли в сторону Ситакки. Гамгор не стал их преследовать, решив, что сейчас важнее сохранить корабли. И, чуть уменьшив ход и поставив паруса, чтобы дать отдохнуть измученным людям, продолжил движение к месту сбора.
Наконец на фоне заката по правому борту выросли из воды скалы Акульего Зуба. Гамгор лег в дрейф и подсчитал потери. Отряд лишился семи унирем и около тысячи бойцов. Две диремы имели повреждения, а запасы снарядов для катапульт и баллист были почти исчерпаны. Он припомнил прошлогоднее сражение с горгосцами и поморщился. Ситаккцы обошлись им гораздо дороже. Но и они впервые за много сотен лет почувствовали, что такое вражеский набег. Гамгор зажег сигнальные огни и дал на корабли отряда команду начать приборку. Акулий Зуб лежал как раз на полпути между Ситаккой и Аккумом, и по плану Грона после налета на Нуммор оставшиеся корабли флота должны были встретиться именно здесь. Правда, после сегодняшнего дня Гамгор не был уверен, что останется так уж много кораблей. Но Грон придет. В этом он был уверен. Ибо иначе и быть не могло. Такой уж он, их командор.
Больше всего Икуммут напоминал мелкого приказчика, из тех, что работали в его собственной лавке. Он был невысокий, толстенький, с роскошными брылями, которыми от века славились нумморские щеголи, сальными глазками и невероятным приказчичьим апломбом, написанным на лице.
Те, кто именовался нумморскими купцами, уже давно почти ничего не покупали и не продавали, за исключением мелкого товара в наследственных лавках, служивших скорее символом, визитной карточкой, чем источником основного дохода. Нумморские купцы занимались более важным товаром — деньгами. И Икуммут среди них считался первым пройдохой. Каковая характеристика в устах нумморского купца служила наивысшей оценкой. В этот вечер Икуммут задержался в конторе. В начале следующей четверти предстояла важная беседа с одним странным, но весьма щедрым клиентом, рискнувшим отправиться в морское путешествие в такое время. Правда, он имел возможность воспользоваться для своего путешествия горгосской боевой триерой, что тоже было немаловажным фактом, заставившим Икуммута столь серьезно отнестись к предстоящему делу. Клиент собирался занять под хороший процент почти две тысячи стоунов золота. Причем гарантами займа выступал сам горгосский император. Что служило скорее подтверждением статуса, поскольку император с его последними военными неудачами сам был уже изрядным должником. Правда, не Икуммуту. Тот всегда с предубеждением относился к финансированию больших войн. Расходы большие, а прибыли — мизер. Да и ту полководцы предпочитали раздавать войскам. Так что пока выцарапаешь свое, семь потов сойдет. А кому нужно такое беспокойство за свои же деньги? Но, кроме того, поручителем клиента выступил храм Магр, и это было уже достаточно серьезно. Ибо храм был первым в Горгосе собственником земельных угодий и, кстати, сам являлся одним из крупнейших ростовщиков. Однако не все было так гладко. Были в этой сделке детали, которые несколько смущали Икуммута. И именно их он и собирался обдумать в ночной тишине.
За окном было уже темно, но большая масляная лампа с пятью фитилями давала достаточно света. Икуммут бросил взгляд на дорогое серебряное зеркало, в котором, как обычно отражалась его туповысокомерная физиономия, и придвинул к себе лист дорогой хемтской тростниковой бумаги. Он привык размышляя над чем-то, все раскладывать по полочкам. Итак, что же ему стало известно. Во-первых, храм Магр за последние пару лет изрядно истощил свою казну. Причем это было вызвано тем, что его Верховный жрец, не иначе как тронувшись умом, принялся ссужать деньгами весьма поиздержавшегося императора. А горгосский венценосец не сумел распорядиться ими по-хозяйски и лишился почти всех сделанных инвестиций, существенная часть которых пошла на дно прошлой осенью неподалеку от элитийского порта Сомрой. Во-вторых, косвенными путями он узнал, что подобное поведение жреца было вызвано не безумием, а тем, что он выполнял волю людей, которых почитал имеющими право отдавать подобные распоряжения. Икуммут задумался. Среди нумморских купцов давно существовало убеждение, что где-то за окраиной Ооконы существует остров, на котором живут люди, выбранные богами себе в помощь. Эти люди приходят в Оокону узнавать тайны людей и судить их по их делам. Потому-то в Нумморе и не жаловали иностранцев. Когда две сотни лет назад вожди гильдии заподозрили, что один из прислужников храма Отца ветров в Нумморе является не совсем тем, за кого он себя выдает, то этот человек был мгновенно задушен. Но похороны ему устроили царские. Повергнув в немое изумление как своих соседей по острову, так и аккумцев, которые никак не могли понять, почему вечно прижимистые нумморцы с такой помпой хоронят какого-то мелкого служку, а в траурной процессии идут все старшины гильдии при полном параде. Но нумморцы знали, что делали. Боги могли и не обратить внимания на смерть одного из своих слуг, в конце концов, одним больше, одним меньше, но вот другие их слуги… А так нумморцы давали понять, что не потерпят у себя соглядатаев, но и не желают ссориться. Икуммут вздохнул. Судя по всему, этот его гость должен был быть из их числа. Он покачал головой и аккуратно записал свои выводы. Операция была из тех, что он ненавидел. Слишком рискованная. По всему выходило, что в лучшем случае останешься при своих. Но в этом деле было и другое. Икуммут вздрогнул. Эти люди, уж были они слугами богов или нет, имели невероятное могущество. Они могли бросать в бой огромные армии и даже двинуть на своих врагов целые племена и народы. Они одинаково повелевали императорами огромных и богатых империй и ханами нищих племен, едва насчитывающих сотню человек. Чем мог ему грозить отказ? Смертью, разорением, а может, ничем? Ну что для них какой-то купец? Даже если это нумморский купец и даже если он четырнадцатый в своем роду носит имя Икуммут. Так что надо было хорошенько все обдумать, прежде чем принять окончательное решение. К тому же кости путал еще один факт. По доходившим до купца косвенным сведениям сейчас вся эта мощь была направлена на одного человека, который взбаламутил постепенно превращавшуюся в обожравшегося кота растленную Элитию. И вот уже на протяжении нескольких лет он успешно отвечал ударом на удар и рушил все их самые тонкие и верные расчеты.
В дверь постучали. Икуммут поднял глаза и по привычке быстро перевернул листок бумаги чистой стороной вверх. Вошла Лиммата:
— Будете ли вы ужинать, отец?
Икуммут, скривившись, окинул ее взглядом. С таким телом и лицом скорее пристало служить танцовщицей в портовом баре, а не быть дочкой самого уважаемого купца Нуммора. Ну кто из уважаемых людей позволит ей переступить порог своего дома в качестве невестки? С такими-то телесами.
— Распорядись, пусть принесут сюда.
Лиммата, не поднимая глаз, присела и склонила голову, а потом бесшумно выскользнула за дверь. Икуммут проводил ее раздраженным взглядом. Хорошо еще боги одарили это тело неплохими мозгами. А то он пришел бы в полную уверенность, что его сухая, как вяленая рыбина, покойная Заддата все-таки соблазнила кого-то из редких заезжих гостей. Ибо случись это с кем-то из нумморцев, то рано или поздно выплыло бы наружу. Хотя, конечно, он бы предпочел, чтобы эти мозги достались сыну. Но Заддата не смогла оправиться даже после рождения первого ребенка. Так что приходилось довольствоваться тем, что имелось. Слава богу, что пока у дочки получалось неплохо. Дверь снова отворилась, и на пороге появился старый слуга. Икуммут специально не заводил молодых слуг. При такой-то Дочке, только вошедшей в самую пору… Этот горгосец с обрезанными ушами служил ему уже двадцать лет. Тому была особая причина… Слуга расставил горшочки и, открыв крышечки, нерешительно посмотрел на хозяина:
— Вина, господин?
— Нет. — Икуммут поджал губы и проворчал: — Зайдешь через час — Он любил насыщаться неторопливо, тщательно пережевывая пищу. Слуга неуклюже, бочком-бочком убрался за дверь Основной причиной того, что этот уродина задержался у него так надолго, было то, что он с первого до последнего дня испытывал в присутствии хозяина жуткий страх. Икуммуту нравилось, когда его боялись. Хотя он не часто мог позволить себе потешить самолюбие таким образом, ибо это плохо влияло на его доходы.
Когда слуга явился за посудой, Икуммут что-то усердно писал уже на втором листе бумаги. Слуга воровато пробрался к подносу, стараясь не звякнуть, собрал посуду и бочком двинулся к двери. И испуганно вздрогнул, когда из-за спины прозвучал гнусавый голос хозяина:
— Что делает Лиммата?
Слуга чуть не уронил поднос. С трудом справившись с охватившей его дрожью, он повернулся и срывающимся голосом произнес:
— Госпожа читает.
Икуммут кивнул и снова склонился над столом. Слуга перевел дух и торопливо исчез за дверью.
Икуммут наконец оторвался от исписанных листков и бросил взгляд на клепсидру — до рассвета оставался еще час. Он почувствовал, что устал и пришла пора прерваться. Голова стала тяжелой, и мысли немного путались. Ночь прошла довольно плодотворно, и он смог наконец оформить в стройные выводы многое из того, что мелькало в его голове отдельными кусками, однако… Икуммут нахмурился. Он так и не смог принять окончательного решения. За плотно задернутыми тяжелыми шторами послышался какой-то шум. Икуммут недовольно вздохнул, потом встал, потянулся и подошел к окну. Что-то происходило в порту. Дом Икуммута находился достаточно далеко от пристани, но ему показалось, что он слышит какие-то крики и звон металла. Купец помрачнел. Да, времена меняются, и не в лучшую сторону. Еще несколько лет назад никто и подумать не мог потревожить сон уважаемых граждан ночным шумом. Нуммор держал в ночной страже почти две сотни крепких наемников, и любой зарвавшийся гуляка мог быть скручен в мгновение ока, а теперь… Икуммут покачал головой и совсем уже было собрался задернуть шторы, как его внимание привлекли языки пламени, озарившие дальнюю окраину города. По всему выходило, что горело поместье уважаемого Каттара, нынешнего главы гильдии, сменившего Икуммута на-этом посту. Ибо по уставу гильдии ни один человек не мог занимать пост главы более двух сроков подряд. Пожар в его поместье выглядел большой неприятностью. Купец лицемерно вздохнул. Пожалуй, Каттару придется уйти с поста главы досрочно — столь серьезные убытки сильно пошатнут его влияние. Он перевел взгляд правее и оторопел. В двух кварталах от его дома поднимался ясно видимый в отсветах пламени столб дыма. Горел дом купца Саккала. Два пожара за одну ночь? Да еще в разных концах города?! Хотя почему два. Чуть дальше он разглядел новый разгорающийся пожар, потом еще. Купца прошиб пот. Он отпрыгнул от окна и лихорадочно огляделся. В городе явно что-то происходило. И это что-то ему очень не нравилось. Икуммут выскочил из кабинета и кинулся на женскую половину. Лиммата еще не легла. Возникнув перед изумленной дочерью с дикими глазами, он заорал:
— Одевайся, быстро! На город кто-то напал!
Лиммата несколько мгновений смотрела на место, где только что стоял отец, потом с бешено колотившимся сердцем бросилась к сундукам с одеждой. Пока будили слуг и запрягали коней в повозки, пожар охватил еще несколько домов, а на улицах уже вовсю шли ожесточенные рукопашные схватки. Ночная стража не смогла оказать серьезного сопротивления, но многие купцы имели своих вооруженных людей. И сейчас отчаянно пытались защитить свое имущество и свою жизнь. Икуммут всегда четко знал, что он может себе позволить, поэтому он погрузил на повозку два объемистых сундука с долговыми обязательствами на сумму почти в десять тысяч стоунов золотом, несколько ларцов с монетами, дочь и, оставив слуг спасать имущество и ценности еще на почти такую же сумму, велел вознице выезжать за ворота, предупредив напоследок управляющего, что будет ждать его на опушке кедровой рощи, у дороги, ведущей в сторону Сукатты. По этой дороге, милях в трех от города, недалеко от мыса Иккут, который, будто серп, вдавался в воды Нумморской бухты, у Нуммора был построен небольшой загородный дом. Когда они уже поднимались по извилистой дороге на холм, на вершине которого и была расположена эта роща, Икуммут понял, насколько ему повезло. С того момента, как он выехал за ворота своего дома, прошло не более получаса, а дом уже горел. На опушке купец приказал вознице остановиться. Рассвело. Нуммор пылал. Бой практически закончился. Кое-где по пока еще различимым улицам метались фигурки людей, пытавшихся вытащить из обреченных домов какое-то имущество, но их, оставшихся в живых, было очень мало. На несколько десятков кораблей, которые, как посланники некоего могущественного и мстительного бога, застыли у причалов гавани, быстро, но несуетливо что-то загружали. У самой кромки воды замерли грозные безмолвные шеренги воинов в тускло блестевших кольчугах. Икуммут злобно ощерился. Конечно, Нуммор не Ситакка и Сукатта, вряд ли местных жителей можно было назвать хорошими воинами, но эти дерзкие налетчики не смогут уйти далеко со своей добычей. Тут его взгляд упал на пока еще целое здание Торговой казны. Купец чуть не застонал. Смешно было думать, что эти налетчики не знали, где лежат самые большие ценности в городе. С такого расстояния было сложно разглядеть, что они грузили на корабли. Но можно было не сомневаться, что это были сундуки с доверенностями. Именно в это мгновение Икуммут окончательно понял, что Нуммор пал. Даже если спустя какое-то время в городе снова будут выстроены дома и появятся новые жители, это будет уже не Нуммор. Город купцов, торгующих деньгами, окончательно исчез. Купец стиснул зубы и кивнул вознице:
— Поехали.
Возница хлестнул коней, и повозка рванула вперед, чуть не сбросив купца на землю. Лиммата крепко ухватила отца за воротник дорогого кафанана. Купец быстро восстановил равновесие и злобно отмахнулся от дочери.
Около часа они ехали по знакомой дороге, подпрыгивая на рытвинах, Икуммута почему-то все больше охватывало беспокойство. Сначала он был переполнен картинами мести, которая должна была неминуемо свершиться, лишь только он доберется до Ситакки или Сукатты и грозные ситаккские «акулы» уйдут в погоню. Затем мало-помалу его чувства немного улеглись, и он обрел способность мыслить более разумно. Когда Икуммут немного подумал, то пришел к выводу, что атаковать Нуммор, оставив нетронутыми Ситакку и Сукатту, мог бы только круглый идиот. А судя по тому, как был организован захват города, налетчик идиотом не был. А потому следовало с большой долей уверенности предположить, что и Ситакка и Сукатта также лежат в развалинах. И это означало, что самым разумным было забиться загородный дом и переждать, пока все закончится. Но все ли он предусмотрел?
Когда раздался резкий хлопок и одна из лошадей, взбрыкнув, рухнула на дорогу, Икуммут понял, что далеко не все. Но, как ни странно, он почувствовал облегчение, ибо теперь он был почти уверен в том, КТО же напал на Нуммор. Поэтому когда из-за деревьев выскочили бойцы в знакомых, тускло блестевших кольчугах, он сделал вознице повелительный жест не дергаться и, изо всех сил стараясь сохранять на лице свою обычную высокомерную мину, раздраженно дернул рукавом, стряхнув вцепившуюся в него дочь. Стараясь сохранять достоинство, он сполз с повозки на землю. К нему вразвалку подошел дюжий боец. Икуммут уже почти полностью успокоился и с обычным апломбом обратился к нему:
— Послушай-ка, милейший, я должен срочно поговорить с Великим Гроном.
Боец выхватил меч и уткнул его острие Икуммуту под подбородок:
— Кого ты назвал, дерьмо?
Лиммата испуганно закричала, а Икуммут, стараясь не обращать внимания на меч, мешающий ему полностью открывать рот, зло рявкнул ей:
— Заткнись! — И вновь обратился к воину: — Послушайте, милейший, если вы не доложите обо мне Великому Грону, я гарантирую, что у вас будут большие неприятности.
Боец некоторое время озадаченно смотрел на купца, а потом повернулся к товарищам и вопросительно посмотрел на них. В этот момент от опушки леса раздался громкий бас:
— Чего ты так долго возишься, старшина?
Боец дернулся, случайно распоров Икуммуту кожу на подбородке, и быстро ответил:
— Этот слизняк требует, чтобы его отвели к командору.
— Что?
Из-за деревьев выскочил настоящий гигант. Оглядев купца, он недоуменно искривил рот:
— Этот?
Получив подтверждение, он ухмыльнулся:
— Ну что ж, если ему так хочется…
Увидев глаза человека, которого называли Великий Грон, Икуммут понял, что кости сегодня не на его стороне.
— Ты хотел меня видеть, купец?
От тона, которым были сказаны эти слова, Икуммут невольно поежился. Но делать было нечего. Ему предстояло играть чужими костями.
— Великий Грон, мое имя Икуммут, я нумморский купец и у меня есть сведения, которые, как мне кажется, могут тебя заинтересовать. — Икуммут сделал паузу, но Грон невозмутимо смотрел на него и молчал, поэтому он решил продолжать: — Я бы хотел сохранить свое имущество… — он снова сделал паузу и невольно похолодел от того, что прочитал в этих спокойных глазах, — свою жизнь и жизнь и достоинство моей дочери.
Грон слегка приподнял уголки рта. Возможно, кто-то мог бы посчитать это улыбкой.
— Насчет последнего — можешь не беспокоиться, купец. Если она умрет, то умрет честной девушкой. Мы не берем женщин против их воли. А если это произойдет по обоюдному согласию, я не считаю это бесчестьем.
Икуммут передернулся. В этих словах не было для него никакой надежды. Но что ему оставалось, как не попытаться еще раз?
— Я видел, что в Нумморе вы захватили множество доверенностей, но вам нужен человек, который поможет вам использовать их с наибольшей выгодой.
Грон изобразил прежнюю гримасу и лениво произнес:
— Я должен доверять этому человеку.
Купец почувствовал, что его сердце вот-вот выскочит из груди. Великий Грон не отверг эту идею с ходу. А значит, была надежда. Икуммут выпрямился и срывающимся от волнения голосом произнес:
— Когда в мире сталкиваются такие силы, то вставший на сторону одной не может рассчитывать на пощаду со стороны другой. — Он заметил, что в глазах Грона впервые появился интерес, и, уже почти не сомневаясь в успехе, продолжил: — Полторы луны назад ко мне пришел человек, который хотел получить крупный заем и был согласен на самые выгодные для меня условия. — Он помолчал и вкрадчиво закончил: — Он не был горгосцем, но приплыл на горгосской триере, он был скромно одет, но имел на руках гарантии императора и храма Магр, а главное… он был карликом. Не встречался ли такой человек на твоем пути, Великий Грон?
Грон несколько мгновений задумчиво смотрел на купца, а потом усмехнулся:
— Ты выиграл свою отсрочку, купец. А насколько она затянется — зависит от тебя самого. — И, повернувшись, негромко приказал: — Погрузите его на «Росомаху».
Очередной мыс навсегда скрыл из виду столбы дыма, вздымающиеся в небо на месте, где когда-то был город Нуммор, Икуммут подумал, что не зря его всегда называли самым удачливым купцом Нуммора. И хотя сейчас он был не богат, как прежде, а нищ, не в окружении толпы слуг и рабов, а с ошейником на собственной шее и не в своей конторе, а на зыбкой палубе чужого корабля, но кто сказал, что жизнь не стоит всего остального? Во всяком случае, те нумморские купцы, чьи тела валялись сейчас среди пепелищ сгоревшего города, вероятнее всего, с ним согласились бы.
Первосвященник сидел на палубе со связанными руками, прикрученными за спиной к основанию передней мачты. Напротив него стоял Грон. Вообще-то он не собирался сейчас проводить серьезный допрос. Надо было только установить, насколько полезен этот затурканный жрец из захолустного храма малоизвестного бога, почитаемого только на двух островах. Поэтому он приказал отгородить часть палубы, от передней мачты и до самого носа, и притащить пленника. И вот такая неожиданность…
— Ну что ж, я очень рад, что первосвященник храма Отца ветров оказался столь разумным человеком.
Первосвященник торопливо растянул губы в испуганной улыбке и часто закивал. Когда его выволокли на палубу и привязали к мачте, он тут же завопил, требуя Великого Грона. Грон появился, первосвященник, захлебываясь, торопливо забормотал, что он готов во всем сотрудничать с Великим Гроном и может ему многое рассказать, так как является не только первосвященником, но и Наблюдателем Ордена. Грон несколько Удивился такому энтузиазму. До сих пор все встреченные им члены Ордена поначалу впадали в ступор и начинали твердить о грязи, грязном знании, осквернении и всякой подобной дребедени, и лишь после некоторых усилий им удавалось развязать язык. Однако, задав несколько вопросов, понял, что Орден просто немного перестарался, запугивая своих членов муками, которым их подвергнет Измененный, если они попадут к нему в руки. По идее это должно было при угрозе захвата подвигнуть их на смерть. Но то ли первосвященник не успел, то ли слишком любил себя, во всяком случае, умирать он не стал. А как только выяснил, что попал в руки к этому чудовищу в человеческой плоти, тут же решил не подвергать испытанию свою стойкость и согласился рассказать все, что знает. Грон окинул взглядом скрюченную фигуру с мелко подрагивающим левым веком и приступил к допросу:
— Я хочу знать, кому ты подчинялся? Первосвященник сглотнул и с натугой произнес:
— Наблюдатель подчиняется всем Хранителям и посвященным, которые выше его рангом. — Уняв дрожь, он продолжил — Но официально я входил в вертикаль Хранителя Власти. — Видимо, он до сих пор испытывал страх перед своими хозяевами, однако страх перед Измененным оказался сильнее.
— Ты проходил обучение?
— Да, в Горгосе. Первый год в главном храме Магр, а потом три года в тайном убежище Ордена на юге, недалеко от города Сграр. Обычно Наблюдателю не дают такой подготовки, но меня сразу готовили для роли первосвященника на Ситакке. Потому что перед концом Эпохи все корабли приобретают большое значение, а Ситакка всегда была местом, где есть… было много кораблей. — Первосвященник бросил испытующий взгляд на Грона, но тот оставался невозмутим. Первосвященник на мгновение задумался, потом вкрадчиво спросил: — Знает ли Великий Грон, что означает слово Эпоха?
Грон лениво кивнул: — Да.
— И тот смысл, который оно имеет в устах посвященных? — Да.
Первосвященник разочарованно вздохнул, а Грон, усмехнувшись про себя, задал новый вопрос:
— Как давно ты был в Горгосе?
— Последний раз около четырех лет назад.
— И что изменилось за время, прошедшее с окончания твоего ученичества?
Первосвященник удивленно воззрился на Грона. Потом произнес:
— Многое, Великий Грон.
Грон усмехнулся уже в открытую:
— Не сомневаюсь. — Он сделал паузу, потом спросил: — Кто из посвященных посещал тебя в последнее время?
— Хранитель Порядка. Грон подался вперед:
— Карлик?
Первосвященник судорожно сглотнул:
— Да.
— Когда?
— Ранней весной, перед началом сезона. Грон задумался и спустя минуту спросил:
— Набег на Герлен этой весной — его работа? Первосвященник кивнул и добавил:
— С ним был уважаемый Амар Турин. Грон удивленно покачал головой:
— Еще и этот? — Он опять задумался. Эта информация требовала некоторого уточнения, тем более до Аккума было рукой подать. Пожалуй, с пленником стоило поработать поплотнее. Грон наклонился вперед, к первосвященнику: — Знаешь ли ты, что такое карта?
Первосвященник недоуменно пожал плечами. Грон вытащил из-за пояса план Ситакки и, развернув, показал пленнику. Тот посмотрел на линии и значки.
— У Ордена это зовется по-другому.
— Мне нужно, чтобы ты отметил на карте Горгоса все места, — продолжал Грон, — которые имеют отношение к Ордену, нарисовал их схемы, описал людей, которые как-то связаны с Орденом. Их внешность, характер, привычки.
Первосвященник озадаченно уставился на Грона. Он ждал только быстрой смерти, но такое…
— Это потребует много времени, Великий Грон, — вкрадчиво произнес он.
Грон безразлично пожал плечами:
— А разве тебе его жалко?
Первосвященник почувствовал, что его прошиб липкий пот. Но это был не страх. Перед ним что-то забрезжило, и это что-то называлось очень сладостно, а именно — жизнь. Он шумно вздохнул, а Грон следующей фразой подтвердил то, во что он пока еще отказывался верить:
— Ты можешь увеличить это время или уменьшить его, но запомни главное, — он приблизил свои холодные безжалостные глаза к потному лицу первосвященника, — я очень ценю свое время, поэтому не вздумай его тянуть.
Тот вздрогнул всем телом и мелко-мелко закивал головой. Грон поднялся:
— Что ж, посмотрим. — Потом повернулся и крикнул: — Тамор, забери этого… и посади обратно. Он еще может пригодиться.
Он не спеша прошел по палубе, поднялся на рулевую площадку и стал осматривать горизонт. Как только Тамор занял свое место, Грон оторвал взгляд от окуляра подзорной трубы и сказал:
— Я решил зайти на Аккум. У меня там есть один старый знакомый, и я хочу его проведать.
Флот неторопливо шел к Аккуму. С того момента, как они отвалили от берегов Ситакки, прошла одна ночь. В бою они потеряли девять унирем. Еще три униремы и две диремы пришлось затопить, поскольку корабли были сильно повреждены и было ясно, что они протянут очень недолго. А в это время года штормы налетали быстро и были свирепы. Так что, в случае чего, возможности снять команду могло и не оказаться. Грон вел флот достаточно плотным строем, ибо погода постоянно балансировала на грани шторма, и он опасался, что если опять развернуть ордер «Сеть», то после первой же бури флот придется собирать по всему морю. С передовых унирем доложили, что видят Аккум, и Грон приказал лечь в дрейф. Всю ночь корабли колыхались на крутых волнах, а к утру ветер усилился. Сначала Грон думал остаться в море и переждать шторм, но потом ему в голову пришла другая мысль…
Амар Турин не собирался вставать так рано, но перед самым рассветом его разбудило тревожное предчувствие. Он некоторое время лежал, прислушиваясь к шуму начинающейся бури, который долетал даже сюда. В памяти невольно возник тот карлик. С тех пор как он столкнулся с ним второй раз, на его долю выпадали одни только расходы. Когда ситаккцы вернулись из своего набега, он понял, что карлик его обманул. Вернее, он искусно заставил его тешить себя несбыточными надеждами. Пока купец тратил свои деньги на снаряжение ситаккцев в поход, карлик, ничего прямо не обещая, поддерживал у него иллюзию того, что Грон во время этого похода будет уничтожен или даже привезен на Аккум или Ситакку в рабском ошейнике. Но когда галеры вернулись, то оказалось, что они всего лишь сожгли несколько кораблей и убили несколько десятков воинов, потеряв чуть ли не вдвое больше своих людей. Ситаккцы были злы оттого, что потеряли много времени в самый сезон. А тут еще галеры, находящиеся на промысле, начали пропадать одна за другой, и в конце концов выяснилось, что это дело рук моряков Грона. Амар Турин стал всерьез опасаться за свою жизнь. Только наступившая пора зимних штормов принесла ему облегчение. Так что звуки начинавшейся бури по идее должны были бы его успокаивать, но сейчас почему-то все было наоборот. Торговец встал и, не став звать слугу, натянул халат. Потом отхлебнул уже остывшего вина из кувшина, который всегда стоял у него в изголовье и, тяжело переваливаясь, спустился в кабинет. В камине еще теплились угли. Он самостоятельно подбросил поленьев, неловко дунул, запорошив себе глаза пеплом, но в конце концов после неоднократных попыток дрова занялись веселым пламенем. Вдруг снаружи послышался какой-то странный звук. Амар Турин вздрогнул и прислушался. Было похоже, что кто-то бил в тревожный колокол. Этот позеленевший треснутый колокол издавна висел у пристани. Когда-то давно он был предназначен для того, чтобы стоящие днем и ночью на страже караульные оповещали островитян о набеге морских разбойников. С тех пор минул уже не один век. Откуда могли взяться морские разбойники, если местные воды на несколько дней пути вокруг уже давно считались вотчиной ситаккцев. И действительно, звук больше не повторялся. Амар Турин решил, что ему все почудилось, но от этого стало еще тревожнее на душе. Это было странное утро…
Дом постепенно просыпался. На заднем дворе хлопнула дверь. Это кухонный раб пошел за дровами. На кухне звякали ножи. Дверь в кабинет приоткрылась, и внутрь просунулось испуганное лицо слуги:
— Господин?..
Амар Турин сердито кивнул, и слуга проскользнул в кабинет с полотенцем на шее, неся в руках медный таз и кувшин с теплой водой. Через пять минут купец в сопровождении слуги поднялся в спальню, собираясь приступить к облачению, но не успел. Входную дверь потряс мощный удар. Амар Турин замер, просунув голову в воротник. Снизу послышались быстрые шаги слуг, потом раздались испуганные голоса. Торговец почувствовал, как у него под сердцем образовалась сосущая пустота, а лоб покрылся испариной. Именно предчувствия чего-то подобного мучили его все утро. Наконец послышался скрип ступенек, будто по лестнице поднимался кто-то еще более тяжелый, чем он. Слуга испуганно отшатнулся и вжал голову в плечи. Дверь медленно отворилась, и несколько изменившийся, но все-таки сразу узнаваемый голос произнес:
— Доброе утро, компаньон…
Флот пробыл на Аккуме две четверти. Буря бушевала более четверти. Наконец, сразу после Полной зимней ночи, когда солнце дольше всего остается в Царстве мертвых и злобные духи набирают наибольшую силу, ветер начал понемногу утихать. Все это время бойцы квартировали в больших пакгаузах, принадлежащих Амару Турину. Там устроилась почти половина флота. Часть коротали время под палубами своих кораблей, вытащенных на берег подальше от линии прибоя, а самые удачливые устроились в припортовых тавернах. За время вынужденной стоянки экипажи подлатали корабли и отъелись на свежем мясе Ко дню Полной зимней ночи островитяне обычно забивали свиней. Потому как если не сделать этого, то, по их поверьям какой-нибудь злобный дух мог изгнать суть свиньи и поселиться в опустевшем теле, наводя порчу на остальную скотину, а то и на людей. К тому же присутствие такого количества молодых желудков заставило цены на мясо сильно подскочить. Грон не скупился. За все охотно платил Амар Турин. После некоторой настороженности и даже страха, с которым аккумцы приняли внезапное появление на острове такого количества вооруженных людей, последовало облегчение, когда выяснилось, что эти воины никого не собираются грабить. А затем и восхищение, после того как жители узнали, что воины возвращаются из налета на Ситакку. Аккумцы всегда завидовали удачливым ситаккцам, а до весны предстояло на своей шкуре почувствовать, что того щита, который уже несколько веков защищал их берега от набегов свирепых магросских охотников за рабами и иной морской швали, больше не существует, было еще далеко. Бойцы немного отдохнули от тяжелого зимнего похода, и к тому моменту, когда буря утихла, все были готовы отправиться в обратный путь.
Этим утром Грон, как обычно, поднялся рано. Всю прошедшую четверть он просидел, запершись в кабинете Амара Турина с первосвященником, которого приволокли в дом торговца туго замотанным в рулон шерсти. Грон уточнял карту Горгоса и тщательно записывал все, что знал первосвященник о деятельности Ордена на его территории. Второй его ценный пленник Икуммут, — со своей симпатичной дочкой, которая немного оправилась и стала бросать на Тамора немного тревожные, но заинтересованные взгляды, — разбирался с сундуками из нумморской Торговой казны. Тамор докладывал, что, когда тот рылся в туго набитых свитками пергамента деревянных ларцах, обитых бронзой, у него от возбуждения тряслись руки. Однако, похоже, пора уже было загружать корабли. Хотя море все еще накатывало на берег высокие волны, увенчанные белыми коронами бурунов, но в это время года ждать лучшей погоды можно было до весны. Поэтому Грон вызвал Гамгора:
— Ну что, старая щербатая акула, пора?
Гамгор хмыкнул:
— Очень многие местные девицы будут категорически против такого решения.
Грон нахмурился:
— Что, есть проблемы?
Гамгор, все еще улыбаясь, покачал головой:
— Нет. Причем даже со стороны родителей. Здесь понимают, что время от времени надо разбавлять местную кровь хорошей пришлой. А на этот раз ее будет предостаточно, и прекрасной к тому же.
Грон в ответ тоже усмехнулся:
— Ладно. За это мы денег не возьмем. — Он посерьезнел: — Начинай грузить корабли, выходим завтра утром.
Гамгор прислушался к немного утихшему вою ветра:
— А не боишься, что опять разгуляется? Грон мотнул головой:
— Нет, барометр показывает, что погода улучшится. Да у тебя же свой, посмотри.
Гамгор вздохнул:
— Уже год, как пользуюсь этой твоей штукой, а по-прежнему все жду, что она ошибется. — Он помолчал. — А что будешь делать с торговцем?
Грон ответил, понизив голос:
— Ничего. Грешно обижать столь гостеприимного хозяина. К тому же я не думаю, что он теперь когда-нибудь рискнет выступить против меня.
Оба улыбнулись, потом Гамгор ехидно уточнил:
— И когда он об этом узнает? Грон, продолжая улыбаться, ответил:
— Пусть мучается до последней минуты. — И, повернув голову в сторону занавеси, прикрывавшей вроде бы капитальную стену, деланно зло рявкнул: — Выйдем в море, распорю брюхо и на корм акулам.
За портьерой послышался испуганный выдох, и они, не выдержав, расхохотались.
После обеда Грон сам появился в порту. Диремы были уже спущены на воду и пришвартованы у дальних концов пирсов. Униремы пока оставались на берегу. Волны были еще слишком высоки, чтобы можно было держать униремы у берега, а места У пирсов хватало только на диремы. Вечером Грон последний Раз дал возможность морякам отдохнуть на берегу. А сам приказал привести к нему Амара Турина. Торговец вошел на подгибающихся ногах. Грон сидел в любимом хозяйском кресле и грозно смотрел в сильно потевшее лицо купца.
— Ну что, уважаемый Амар Турин, Угром мне говорил, что очень по тебе соскучился, не желаешь ли навестить старого знакомого? — Грон с интересом смотрел на торговца. Он думал, что бояться сильнее, чем это делал Амар Турин, когда вошел в кабинет, нельзя. Но сейчас он понял, что был не прав. Тот будто стал ниже ростом, а нижняя челюсть отвисла и стала дрожать отдельно от всего тела. Грон некоторое время любовался этим зрелищем, а потом возвысил голос: — Ну, чего молчишь?
— А-ва-ва-ва-а-а-а.
— Я не понимаю.
Торговец рухнул на колени и, ревя, пополз к Грону. Тот почувствовал, что больше не может терпеть, и захохотал. Торговец от громкого голоса вздрогнул и без чувств рухнул на полпути. Грон вскочил с кресла и, утирая выступившие слезы, вышел из комнаты. Встретив внизу Гамгора, он перевел дух:
— Нет, не могу. Даже если бы и захотел, на такого слизняка рука не поднимется. — Потом вдруг посерьезнел: — Что-то много смеюсь. У нас считалось, что это плохая примета. — И вздохнул — Пора домой, старина. После рождения Югора это первая зима, которую я провожу вдали от семьи.
На следующее утро флот вышел в море. Спустя сутки Грон приказал развернуться в ордер «Сеть». Погода позволяла, а рудник в степи, обогатительная фабрика и завод в Урочище бродячих духов явно требовали новых рабов.
За следующую луну они трижды попадали в жестокий шторм, но то ли экипажи стали опытнее, то ли боги были на их стороне, на этот раз не потеряли ни одного корабля. Наконец они обогнули Горгос и вышли к берегам Элитии. Когда они проходили мимо Сомроя, Грону вдруг нестерпимо захотелось пристать к берегу и верхом отправиться в столицу, но он сдержал этот, как ему казалось, несвоевременный порыв, и флот прошел дальше. Через день боковой дозор доложил, что заметил отряд из нескольких десятков триер, на полной скорости уходящих в сторону Горгоса, но погода снова разыгралась, и посланные вдогонку униремы вернулись ни с чем. Грон несколько встревожился от того, что горгосцы снова рыскали у побережья Элитии, да еще столь большим отрядом, но, в конце концов, это было уже не важно. Их время кончилось. Будущей весной будет меньше проблем с рабами для рудника. А пока — зима не лучшее время для плавания. И потому, когда они достигли траверза Зубьев дракона, в середине строя болталось только пять лоханок всего с полутысячей пленников на борту. Наконец, когда впереди показались башни Герлена, все, в том числе и Грон, облегченно вздохнули. Поход успешно завершился. Они вернулись домой. И кто мог бы предположить, какая им уготована встреча.
Слуй стоял у окна и смотрел на вход в бухту. Корабли уже свернули паруса и шли на веслах. Тяжелые, мощные тела дирем, разрезавших волны хищным зубом тарана, резко контрастировали с легкими, верткими униремами, буквально танцевавшими на крутых волнах зимнего моря. Редкие корабли выходили в море в это время года. И еще не один флот не совершал зимой даже прибрежного похода. Но, как говорится в поговорке, которую любили повторять в Корпусе, все когда-нибудь происходит в первый раз. Снизу раздался отчаянный вопль, и потянуло паленым мясом. Слуй нахмурился. Он совсем не одобрял то, чем сейчас занимался Яг, но он принес ему клятву верности и собирался держать ее до конца. К тому же, раз уж они стали врагами такого страшного человека, как командор, было уже не до сантиментов. У них было не так много шансов на выигрыш, и не стоило пренебрегать ни одной возможностью добыть лишнюю крупицу информации. В конце концов, кто, как не сам Грон, научил их, что информация — самое сильное оружие, какое может получить человек. А у этого Сайторна явно были с Гроном какие-то тайные дела. И дернули его боги в столь неподходящее время завернуть в Герлен.
За спиной послышались шаги. Слуй обернулся. Это был Посланец. Слуй недовольно оглядел его. За три с лишним луны тот так и не научился носить форму. Она висела на нем мешком. Но его глаза сверкали каким-то горячечным возбуждением. Посланец вытянул шею и заглянул в окно. Когда он увидел корабли, уже вошедшие в бухту, его глаза вспыхнули еще ярче, а во взгляде проявилась какая-то причудливая смесь ненависти и торжества.
— Он уже здесь.
Слуй, протянув руку, поднял арбалет:
— Я думаю, у тебя будет возможность сделать только один выстрел.
Это было сказано уже не раз.
— Мне будет достаточно, — сказал Посланец.
Слуй, с непроницаемым лицом и презрительной усмешкой в душе, указал Посланцу на проем двери, ведущей на гребень стены.
— По этой стене ты пройдешь к маяковой башне, поднимешься на площадку и будешь ждать. Его дирема пристанет к центральному пирсу. Настил пирса у самого берега разобран, а через Дыру переброшены мостки, по которым можно пройти только в одиночку. Когда он ступит на мостки, то будет открыт. Ты выстрелишь именно в этот момент. И помни: у тебя будет только один выстрел. После него тебя тут же снимут арбалетчики флагманской диремы. Так что не промахнись. Тот осклабился:
— Не беспокойся. Слишком долго Хранитель Закона ждал этого мгновения, чтобы я мог его подвести.
Посланец рывком вскинул арбалет на плечо, и, торжественно кивнув, даже скорее поклонившись Слую, повернулся и шагнул к двери. Слуй проводил его взглядом и снова повернулся к окну. Корабли уже швартовались. С «Росомахи» перебросили трап. Слуй вдруг почувствовал какую-то пустоту. Он любил своего командира и господина, но, если быть честным, Грон — это… Грон. Яг, несомненно, станет великим государем и приведет Корпус к власти над миром, но, несмотря на всю свою преданность, Слуй твердо знал, что Яг будет лишь слабой тенью Грона. И знал, что это знает и сам Яг. Лейтенант вздохнул. Что ж, уже поздно жалеть о чем-то. Снизу, от пыточных камер, послышался грохот захлопнувшейся двери, а потом рев Яга:
— Лекаря!
Слуй повернулся и, прыжком подскочив к двери дежурной комнаты, распахнул ее. Ткнув пальцем в ближайшего бойца, он рявкнул:
— Лекаря сюда, живо.
Тот моментально исчез. Несколько мгновений спустя с лестничной клетки выскочил запыхавшийся Яг с побагровевшим и искаженным от гнева лицом:
— Где лекарь?
Слуй повернул голову к двери, которая почти сразу распахнулась, буквально выплеснув в коридор лекаря и курьера. Яг тут же заорал бойцу:
— Отвести вниз, в пыточную. — Потом повернулся к лекарю и прорычал ему в лицо: — Там, внизу, человек, если он умрет, ты последуешь за ним, и в том же виде, понял?
Лекарь побледнел и мелко-мелко закивал головой. У Яга в Корпусе была очень страшная репутация. Они вмиг исчезли, и только дробный стук деревянных подошв, доносящийся с лестницы, доказывал, что они все-таки не привиделись. Яг повернулся к Слую:
— Где Посланец?
— Пошел на маяковую башню. Яг взвыл, потом резко смолк.
— Быстро, людей и за ним. — И глухо произнес: — Они обманули меня. Если Грон умрет, этому миру осталось жить только девять лет.
Слуй снова метнулся к двери дежурной комнаты и, распахнув двери, тоном, от которого даже камни срывались с места, рявкнул: — Все за мной, с оружием.
Яг выскочил на гребень стены и бросил напряженный взгляд на маяковую башню. Убийца уже был там. Он перевел взгляд на пристань. Грон тоже уже сошел с трапа и двигался по пирсу. Пока еще его заслоняли люди, но шагов через сорок начинались самые мостки. Яг скрипнул зубами и, кивком указав Слую на башню, бросился вниз по лестнице. Он успел сбежать вниз и почти добежал до пирса, но, когда до Грона оставалось еще двадцать шагов, понял, что не успевает, а потому отчаянно заревел:
— Сверху!.. Посмотрите наверх!.. Заслоните Грона!!! Но Грон и те, кто шел рядом с ним, недоуменно уставились на Яга. А потом, решив, что он хочет что-то сказать Грону, остановились у мостков, и воины расступились, открывая ему прямой проход к командору. Яг бессильно зарычал и, увидев, что фигура на площадке маяковой башни уже вскинула арбалет, отчаянно рванулся вперед. Уловив еле слышимый хлопок арбалетной тетивы, Яг подпрыгнул и выбросил свое тело на траекторию полета стрелы. Несколько мгновений он с ужасом думал, что промазал, что арбалетный болт пройдет мимо и вот-вот, пробив легкую кольчугу, войдет в грудь Грона, но тут стрела со шлепком вошла ему между лопаток, и он с гримасой боли и облегчения рухнул на настил пирса. С той стороны, где стояли капитаны, послышались крики. А Грон кинулся вперед, одним махом преодолел мостки и, рухнув на колени рядом с Ягом, приподнял его голову.
Яг поднял на него наполненные болью глаза:
— Грон… — Потом вскинулся: — Слуй его взял?
Грон глянул на маяковую башню. Арбалетчика скрутили и волокли вниз. Грон склонился к Ягу и кивнул. Тот расслабился:
— Прости…
— За что?
Яг откашлял кровавый сгусток, забивший горло, и тихо прошептал:
— Это я помог ему проникнуть в Герлен.
Несколько мгновений Грон молча смотрел на него, потом кивнул. Яг, хрипло дыша, не сводил глаз с Грона. Тот усмехнулся:
— Плюнь, я уже забыл.
Яг искривил губы в усмешке:
— Ты прощаешь врага? Странно… Грон мотнул головой:
— Ты не враг. — Потом тихо добавил: — Я ждал чего-то такого За столько тысячелетий у них должен накопиться колоссальный опыт совращения самых верных, так что у тебя практически не было шансов. Но… мне больно.
Яг вздохнул. Потом конвульсивно дернулся, исторгнув из горла уже целый фонтан крови, и хрипло просипел:
— Я понял слишком поздно. Сайторн долго молчал… Грон стиснул зубы и хрипло спросил:
— Он жив?
Яг прикрыл глаза и еле слышно прошептал:
— Если доживет до утра, выживет.
Грон стиснул кулак. Яг пошевелил губами. Грон наклонился к нему и услышал:
— Прости.
Грон вскинул голову:
— Где лекарь?
Яг дернулся. Грон снова склонился к нему, вслушиваясь в прерывистый шепот:
— Не надо… Бессмысленно… А если бы даже и нет… Я не смог бы жить… С этим… — Тут он опять дернулся и захрипел.
Грон поспешно положил руку на его губы, как бы прося поберечь силы. Яг хрипло дышал. Кровь толчками вытекала из его рта. Он уже не мог больше говорить. У стены послышался шум. Грон поднял глаза. Слуй со своими людьми выволок схваченного из ворот и остановился, глядя на Грона и Яга глазами, полными боли. Грон посмотрел в глаза своего полковника, уже почти полностью подернутые пеленой смерти. Потом осторожно положил голову на настил, поднялся на ноги и жестом приказал Слую приблизиться. Тот подошел. Они смотрели в глаза друг другу. Слуй перевел взгляд на лежащее тело. Грон негромко спросил:
— Ты был верен ему?
Слуй поднял глаза и твердо ответил: — Да.
— Во всем? — Да.
Они замолчали. Потом Слуй спросил абсолютно спокойным голосом:
— Меня казнят?
Грон ответил так же спокойно:
— Нет. — И добавил: — Хуже.
Яг дернулся в последний раз и затих. Грон опустился на колено и закрыл ему глаза, потом выпрямился и продолжил уже более жестко:
— Ты займешь его место и будешь делать то, что делал он. Так, как делал он, — он сверкнул глазами, — лучше, чем он, потому что однажды он совершил ошибку, — Грон посмотрел на тело Яга, — и дорого заплатил за это. — Он поднял глаза на Слуя: — у тебя же не будет права даже на одну ошибку. — Он несколько мгновений смотрел на Слуя, пока тот не вытянулся и не отдал честь, а потом повернул голову в сторону схваченного: — А теперь приведи его сюда.
Задержанного поставили перед Гроном, Посланец вскинул голову и прорычал с еле сдерживаемой яростью:
— Все равно ты обречен, Измененный.
Грон молча смотрел ему в глаза. Тот некоторое время с вызовом глядел на Грона, потом попытался отвести глаза, но вдруг почувствовал, что не может этого сделать. Его начала бить мелкая дрожь, а лицо покрыл липкий пот. Грон медленно отвел взгляд и повернулся к Слую:
— Лейтенант, заберите его. — Он помолчал и продолжил голосом, от которого у схваченного похолодело сердце: — Не спрашивай его ни о чем, просто отрезай от него по кусочку. Сначала пальцы, потому уши, нос, в конце, если не надоест, распори ему живот и отрубай по локтю кишок. Не торопись. — Он сделал паузу, кинул на схваченного равнодушный взгляд и столь же равнодушным тоном закончил: — Впрочем, если он сам, по своей воле, расскажет тебе что-то слишком важное и сумеет тебя убедить, что все, что он сказал, — правда, я разрешаю тебе подарить ему быструю смерть. — И, усмехнувшись так, что стоявший перед ним убийца вздрогнул, предостерег: — Но будь ОЧЕНЬ недоверчивым. Эти люди слишком лживы, чтобы верить им на слово.
Слуй отдал честь и повернулся к схваченному. Убийца судорожно перевел взгляд на его лицо и помертвел, не увидев в его глазах ничего, кроме смерти. Посланец рванулся и визгливо закричал:
— Ты не должен ему доверять! Это он по приказу своего господина помог мне проникнуть в Корпус! Он обучил меня стрельбе из арбалета!
Грон снова искривил губы в усмешке, больше похожей на оскал, и тихо произнес:
— Я знаю, — повернулся и прошел мимо. Оставив за спиной труп своего друга, его убийцу и Слуя, который коротким ударом под дых остановил едва не вырвавшийся вопль посвященного а затем приказал своим людям:
— Если вздумает орать — придушите. Больно, но не насмерть Мне с ним предстоит долгий разговор. — Он повернулся и, тяжело ступая, двинулся в сторону угловой башни, где располагался кабинет Яга и все помещения, необходимые для его работы.
Грон нашел Сайторна в крепостном лазарете. Тот лежал, укрытый по горло простыней, с искаженным от страдания лицом. Грон присел рядом. Веки Сайторна дрогнули, и он медленно открыл глаза. Какое-то время он изумленно смотрел на Грона, потом разлепил опухшие искусанные губы и прошептал:
— Грон…
Грон молча кивнул. Сайторн сглотнул и зашептал:
— Грон, Яг, он…
Грон жестом остановил его:
— Я знаю.
Сайторн прикрыл глаза и учащенно задышал. А Грон тихо сказал:
— Он мертв.
Сайторн криво улыбнулся, а Грон добавил:
— Он заслонил меня от стрелы убийцы.
Сайторн широко распахнул глаза и уставился на Грона. Грон кивнул, подтверждая, что все, что он сказал, правда, и пояснил:
— После того как ты ему все рассказал, он решил, что жизнь всего этого мира против девяти лет его возможного всевластия и славы — слишком неравноценная замена. — Грон помолчал. — Лет десять — пятнадцать назад эти мысли его бы не остановили. А сегодня… — Он стиснул кулаки. Несколько мгновений стояла тишина, потом Грон негромко произнес: — Я должен спасти этот мир! — И снова замолчал. — Сайторн, после того, что произошло, — глухо проговорил Грон, — ты вправе отказаться…
Но Сайторн перебил его:
— Я помогу тебе, Грон, — он мучительно улыбнулся, — если уж даже Яг…
Грон протянул руку и осторожно провел ладонью по щеке Сайторна. И улыбнулся.
— Тогда постарайся поправиться побыстрее, у нас с тобой не так много времени.
Сайторн снова искривил губы, пытаясь изобразить улыбку:
— У тебя умелые палачи, Грон, но я постараюсь. Надеюсь, лекари у тебя не хуже.
Грон серьезно кивнул и, поднявшись, вышел из лазарета. У дверей его ждал Слуй. Грон с удивлением посмотрел на него и спросил:
— Уже?
— Он жив, — отозвался Слуй. — Он сказал, что они собираются захватить твою семью. — И, заметив, что Грон подался вперед, добавил: — Я отправил гонца, но боюсь, уже поздно. Он сказал, что узнал об этом случайно, еще год назад, когда нес службу в главном храме Магр. Из мельком услышанного обрывка разговора между Вграром, Верховным жрецом Магр, и Хранителем Порядка. Тот торчит у них в храме уже третий год. — Слуй вздохнул. — Они собирались сделать это на исходе месяца Згур по горгосскому календарю, а, по моим расчетам, он закончился пять дней назад.
Грон стоял, выпрямившись во весь рост, стиснув кулаки и прикрыв глаза. Он резко выдохнул и посмотрел на Слуя суровым взглядом:
— Наверно, ты прав, но… Вдруг произошло чудо? Подождем. А пока… Пошли гонцов к Гагригду, Сиборну, Ливани и Дорну. Я хочу, чтобы они были здесь к исходу месяца, и… получше охраняй пленника.
Слуй усмехнулся уголком рта:
— Не убежит. Нечем. — И, заметив взгляд Грона, пояснил с какой-то тупой яростью в голосе: — Я был нетороплив и начал снизу. Теперь, если бы у него остался мужской отросток, он как раз доставал бы до пола. — Пару секунд он с трудом боролся с охватившей его яростью, потом отдал честь, резко повернулся и отправился выполнять приказание. Грон быстро поднялся в свои апартаменты. Там он раскрыл шкаф, выгреб из него вещи и из самого дальнего угла вытащил свой старый дорожный мешок, который купил на базаре одного из придорожных сел, еще странствуя с Югором. И застыл, едва преодолевая желание бросить все и, вскочив на коня, кинуться в Эллор, потом опомнился и опустился на кровать. Сердце ныло. Грон вздохнул и решил подвести баланс. Виноват ли он в том, что произошло? Вне всякого сомнения. Их захватили из-за него. И для того, чтобы повлиять на него. Мог ли он это предотвратить? Вряд ли. Даже если бы они постоянно находились рядом с ним. А он не мог себе этого позволить. Шла война, которая началась не по его воле и продолжалась вопреки его желанию, и, чтобы только выжить в этой войне, необходимо было отдавать ей любую свободную минуту. Что же ему делать? Грон прикинул несколько вариантов: пойти войной на Горгос? Ибо очень вероятно, что Орден отправит пленников именно туда. Они чувствуют себя там слишком уверенно, чтобы избрать другое место. И в то же время Горгос достаточно близко — можно воспользоваться удобным моментом и выставить требования, быстро предоставив подтверждения того, что пленники живы и имеют товарный вид. Впрочем, быть может, они руководствуются другими соображениями и пленников в Горгосе нет. Он задумался. Нельзя. Корпус пока не готов к такому походу, а уверенности в том, что пленники именно там, нет. Послать людей на разведку? У него еще нет специалистов, способных переиграть Орден в ТАКОЙ игре. Тем более что никто не знает об Ордене в Горгосе столько, сколько узнал он во время этого похода. Вырвать семью из сердца? Он крепко зажмурился. Невозможно! Идти самому? Если руководствоваться только эмоциями, то — да! Немедленно! Сейчас же! Но… Что толку спасти детей, зная, что им отпущено всего девять лет жизни. Он ни в коем случае не должен потерять темп. Грон скрипнул зубами, зажал в кулак свое кровоточащее сердце и, встав с кровати, подошел к столу. Достав бумагу и перо, он сел за стол и, положив перед собой лист бумаги, стиснул голову руками.
Когда вторая смена, поеживаясь и гулко стуча каблуками, возвращалась в караульную, а склянки на маяковой башне пробили два часа, Грон откинулся на спинку кресла и, положив ручку, размял усталые пальцы. Он принял решение. Он знал, как его выполнить. И он никому бы не посоветовал быть сейчас на месте Ордена.

Толла смерила стоящего перед ней ненавидящим взглядом, но тот и бровью не повел.
— А если я прикажу бросить тебя в подземелья дворцовых казарм?
Стоящий перед ней учтиво поклонился:
— Если на то будет ваша воля, моя базиллиса. — И вкрадчиво проворковал: — Но я не думаю, что вы это сделаете. На это был бы способен ваш супруг, он… — Говоривший хотел произнести что-то более энергичное, но сдержался и продолжил более учтиво — Сейчас далеко. А вы — дочь базиллиуса. И бросить в подземелье патриция, который когда-то так верно служил вам, и вся его вина состоит лишь в том, что родителей не выбирают…
Толла несколько мгновений вглядывалась в его лицо, но не смогла уловить ничего, кроме искреннего смирения. Она отвернулась и некоторое время размышляла, потом вздохнула:
— Хорошо. Я разрешаю вам вернуться в дом вашего отца, но запрещаю покидать город и появляться в храме. Когда вернется мой муж, мы встретимся еще раз.
Посетитель учтиво поклонился:
— Благодарю, моя базиллиса, — и вышел из зала. Высокая дверь, украшенная резьбой, закрылась за его спиной, и Алкаст не смог сдержать торжествующей улыбки. Эта подстилка Измененного поступила именно так, как они с Хранителем и рассчитывали. Теперь воплощению их планов могло помешать только чудо.
Вечером, когда Толла занималась с детьми, в ее покои ворвался Франк. На его лице было написано крайнее возбуждение, глаза пылали, с губ уже были готовы сорваться резкие слова, но, увидев детей, он сдержался и почти спокойным голосом произнес:
— Ты позволила этому… Алкасту свободно жить в столице? Толла поднялась с колен и обратилась к Югору:
— Сын, нам с Франком надо поговорить. Помоги няне уложить Лигею.
Югор окинул своего дядю понимающим взглядом. Он знал, что, когда мама начинает говорить таким тоном, с ней может совладать только папа. А Франк при всем его воинском искусстве все-таки папой не был. И, взяв за руку Лигею, сверкавшую любопытными глазами, Югор потянул ее за собой из комнаты. Девочка скорчила разочарованную рожицу, но послушно пошла за братом. Едва за детьми закрылась дверь, Толла повернулась к Франку:
— Я слушаю тебя, брат. Франк слегка умерил пыл:
— Почему ты разрешила Алкасту свободно жить в столице? — Франк замолчал, ожидая ответа. Однако Толла молча смотрела на него. Пауза затягивалась, и Франк заговорил: — Разве ты уже забыла, что его отец…
— Вот именно, дорогой брат, его отец, — перебила Толла. — По-моему, это Орден исповедует принцип, при котором сын, да и вся семья отвечают за отца, мать, деда… И именно поэтому я не могу появиться за пределами дворца без охраны сотни реддинов. А мы разве Орден? Почему я должна преследовать сына за то, что сделал его отец?
— Но он…
— Собирался жениться на мне против моей воли? — насмешливо продолжила Толла. — Но ведь это тоже было идеей его отца, и он сам мне сегодня сказал, что неохотно принял его волю. — Она улыбнулась. — Мы с тобой тоже прекрасно знаем что Юнонию было очень непросто воспротивиться.
Франк хотел сказать совсем не об этом, а о прошлогоднем покушении. И об их с Гроном подозрении, что именно Алкаст руководил тем предателем, который открыл горгосцам ворота столицы. Но Грон в свое время запретил ему рассказывать Толле о том эпизоде на Пивиниевой дороге. Хотя сейчас Франку стало казаться, что это было ошибкой. Толла по-прежнему считала Алкаста всего лишь игрушкой в руках Юнония, когда на самом деле он уже давно и активно выступал против нее и Грона. Однако, глядя на сестру, Франк понял, что уже поздно. В принципе весь этот разговор был бесполезным. Толла не имела привычки менять принятых решений, даже если открывались какие-то важные обстоятельства. Просто она корректировала их в соответствии с изменившейся обстановкой, что с не меньшим успехом мог бы проделать и сам Франк. А если рассказать ей о покушении на Грона, ее знание вряд ли кардинально изменит обстановку. Только в ее душе поселится чувство вины за возможную ошибку. Эх, если бы Грон был здесь… Франк вздохнул.
— Хорошо, сестра, но я тебя прошу, не доверяй этому человеку и не позволяй ему приближаться к тебе даже на полет стрелы.
Толла улыбнулась:
— Я надеюсь, что ты и лейтенант Смурат не позволите ему сделать мне ничего плохого.
При этих словах у Франка почему-то тревожно сжалось сердце, но он вымучил улыбку:
— Конечно, сестра.
Следующая луна прошла достаточно спокойно. Смурат попросил старого Убогно получше присматривать за домом покойного Юнония, и вскоре на всех улицах, прилегавших к дому и саду, появилось больше нищих. В храмах прошли службы, посвященные Полной зимней ночи и предназначенные для того, чтобы отогнать от города и его жителей сонмища злобных духов, и дни начали понемногу прибывать. Смурат доложил Франку, что Алкаст нарушил распоряжение базиллисы и прибыл на службу в храм Эора, но в такую ночь это выглядело естественно, а все прошедшее время он вел себя безупречно, и Франк решил закрыть на это глаза. Югор делал успехи, и учитель, Паникапей Роулийский, очень его хвалил. Из десяти мальчиков из лучших патрицианских семей, вместе с которыми обучался Югор, Паникапей отмечал его как лучшего ученика. Хотя сам Югор об этом вряд ли догадывался. Паникапей считал, что похвала, которую слышат уши ученика, только портит его. Однажды Толла решила выяснить, не обижается ли он на такое отношение. И успокоить, если это окажется правдой. Дождавшись, когда Лигею увели на дневной сон, она осторожно завела разговор об учебе:
— Югор, твой учитель сказал мне, что у тебя получается совсем неплохо.
Югор оторвался от кубиков и серьезно кивнул:
— Я знаю, мама.
— Откуда? — удивленно спросила Толла.
— Он сердится на меня гораздо реже, чем на других, — ответил Югор.
Толла чуть не засмеялась, услышав подобное объяснение, а мальчик продолжал:
— Папа сказал, что мне придется гораздо сложнее в жизни.
Ведь все будут сравнивать меня с отцом.
От этих слов у Толлы смех застрял в горле, и она, притянув сына к себе, нежно взъерошила ему волосы. Мальчик взрослел гораздо быстрее, чем ей хотелось бы. Но, может, это было хорошо. Вряд ли у сына Грона будет спокойная и безопасная жизнь. Если бы она знала, насколько была права!
Однажды вечером Франк возвращался с выездки вновь приобретенной лошади. Подъезжая к дому, он посмотрел на окна спальни и улыбнулся. Беллона опять ждала ребенка. Она запытала Грона вопросами о том, как вынашивают детей в его мире, и тот, то ли чтобы отвязаться, то ли действительно говоря правду, ответил, что в их мире матери стараются, чтобы во время беременности их окружали добрые лица, красивые вещи и сладостное пение птиц. Поэтому Беллона набила дом клетками с лучшими певуньями птичьего мира и частенько выезжала в Сад сереброногих или иные живописные места города. Однако когда до ворот оставалось всего около сорока шагов, Франк насторожился. Обычно пение птиц слышалось уже шагов за сто от дома, а сейчас его встречала тишина. Франк придержал коня у ближайшего нищего, понуро сидящего у угла дома, и, стараясь сохранять на лице прежнее выражение, внимательно прислушался и едва заметно огляделся. Потом, нарочито ленивым жестом сунул руку в кошель и, небрежно пошуровав пальцами, достал из кошеля мелкую монету, незаметно зажав между пальцами лежащие там же сюрикены. Монетка, звеня, шлепнулась на мостовую перед носом нищего, но тот даже не пошевелился. В тот же миг Франк скатился с коня, а тишину переулка разорвали хлопки арбалетных тетив. Как минимум, дюжина болтов прорезала воздух над седлом и с обеих боков коня, а несколько воткнулось в конскую голову и бока. Если бы Франк промедлил еще мгновение, то его не спасла бы и великолепная реакция «ночной кошки». Болты, пущенные вдоль конских боков, вонзились бы в него, пока он падал. Франк подхватил труп нищего и, прикрываясь им как щитом, бросился назад. Тело несколько раз дернулось, а один раз болт звякнул наконечником о камни мостовой в том месте, где за мгновение до этого была его нога. У самого угла улицы он выпустил труп и на повороте швырнул вперед зажатые между пальцев сюрикены, одновременно падая и перекатываясь по мостовой. Трое, поджидавшие его за углом со взведенными арбалетами, невольно отшатнулись и рефлекторно дернули спуск. Выстрелы прошли мимо. А Франк, подпрыгнув, достал двоих мощными ударами по горлу. Оба со всхрипом рухнули на мостовую. Третьему повезло больше. Франк сумел только чиркнуть ему пяткой по ребрам, хотя и это отшвырнуло его к противоположной стороне улицы, но, во всяком случае, он остался жив. Добивать его времени не было. Франк бросился вперед, на ходу чудом подхватив попавшийся на пути сюрикен, и через десяток шагов услышал, как сзади снова хлопнули арбалетные тетивы. Он подпрыгнул и оттолкнулся от стены на противоположной стороне улицы. Болты, гудя, прошли под ним. Стреляли опять веером, чтобы наверняка зацепить, если даже он метнется в сторону, но, на его счастье, о том, что он подпрыгнет, никто не подумал. Франк снова завернул за угол и резко затормозил. Пора было подумать о возмездии. Его преследовало около десятка человек, которые, что показали арбалетные залпы, не только знали о его возможностях «ночной кошки», но и, видимо, были немного подготовлены для борьбы с ним. Но ведь дома оставалась Беллона и дети… Он стиснул зубы, выудил из кошеля три оставшихся сюрикена, прибавил к ним подобранный и резко выскочил из-за угла. Нападавшие обладали худшей, чем у него, реакцией и к тому же не были готовы к его появлению, а потому весь арбалетный залп был направлен на то место, где он находился мгновение назад. Это было их первой ошибкой. Франк крутанулся на пятках, услышал, как пучок стрел прогудел мимо, и, даже как-то неторопливо, тщательно примерившись, один за другим метнул сюрикены. Четверо передних повалились под ноги своим товарищам, а остальные были вынуждены разделиться, обходя их тела. Это было их второй ошибкой. Франк прыгнул к левым… Когда он развернулся, еще двое валялись на мостовой с перебитой гортанью и сломанным позвоночником, а один конвульсивно дергался, скребя руками по окровавленной глазнице, содержимое которой Франк вдавил ему прямо в мозг. Оставшиеся с бледными лицами потянули мечи из ножен, но Франк хрипло выдохнул им в лицо клич «ночных кошек» и бросился вперед… Через десять минут он уже карабкался на крышу соседнего дома, перекинув через плечо три арбалета, связанные полосами ткани, оторванными от вражеских туник, а два снятых с трупов меча высовывали свои рукоятки над обоими плечами.

Толла шла по коридору дворца. Несколько минут назад, когда она уже собиралась ложиться, со двора, от входа в детскую половину, послышался какой-то шум. Толла подбежала к окну и высунулась наружу, там все было тихо, но у нее на сердце поселилась какая-то неясная тревога, и потому она отправилась проведать детей. Толла спустилась по лестнице и подошла к двери, ей показалось, что за дверью раздаются какие-то мужские голоса. Толла прислушалась, но, решив, что это пришел учитель сына, толкнула дверь и шагнула в зал, предворявший детские комнаты. Картина, которая открылась глазам, заставила ее замереть на пороге. В комнате было около десятка мужчин, одетых в темные плащи с капюшонами. Двое держали детей, а еще трое сноровисто связывали им руки и ноги. Югор, сопя, вырывался и пытался укусить руку, закрывавшую ему рот. Посреди зала в луже крови валялись тела двух нянь. Толла закричала:
— Стража! Реддины! Нападение! — и бросилась на помощь детям.
Один из мужчин грязно выругался и кинулся к ней, метя в висок рукоятью меча. Мужчина, державший Югора, дернулся, и мальчику наконец удалось вцепиться зубами в край ладони. Мужчина отдернул руку, и к крикам Толлы прибавился звонкий детский голос. Но человек, державший Лигею, вдруг выхватил меч и приставил острие к горлу девочки:
— Заткнитесь, а то…
Толла и Югор мгновенно стихли. Где-то наверху уже слышался звук бегущих ног. Мужчина с мечом качнул головой, и Толла почувствовала какое-то движение у себя за спиной. Но повернуться уже не успела.

Франк медленно отпустил руки и, умело сработав пальцами ног, прилип к стене. До окна было всего два локтя, но там торчал какой-то тип в плаще с капюшоном. Поэтому приближаться пока не стоило. Он замер. Из окна послышался полный ненависти голос Беллоны:
— Когда Франк доберется до вас, я посоветую ему не очень торопиться.
Ей ответил грубый мужской:
— Заткнись, тварь, а то родишь своего недоноска прямо сейчас С помощью моего ножа.
Франк стиснул зубы, но остался на месте. Послышался звук открывшейся двери. Тот же голос нетерпеливо произнес:
— Ну что?
Ему ответили очень неуверенным тоном:
— Он положил всех четырнадцать человек и исчез, прихватив два меча и три арбалета.
В комнате повисла напряженная тишина, а потом Беллона расхохоталась:
— Что, духов-охранителей вспомнили? Не поможет.
— Заткнись, тварь! — Франк услышал звонкий звук пощечины, потом голос произнес чуть более спокойно: — Если она разинет рот, воткни ей нож в самую пасть.
Франк передвинулся на несколько пальцев ближе к окну. В комнате некоторое время молчали, потом опять послышался тот же голос:
— Сколько осталось людей?
— Пятеро внизу, с лошадьми, и нас… шестеро. После минутной паузы голос выдал итог:
— Надо сматываться.
— Но посвященный Алкаст…
У Франка сжалось сердце, а старший из бандитов заорал:
— Мне плевать, хватит ему и семьи. Все равно с таким количеством людей мы его не возьмем.
Франк легким, беззвучным щелчком вывернул сюрикен с ладони и зажал кончиками пальцев, а затем послал с подкруткой по дуге вдоль окна. Звездочка чиркнула по горлу стоящего у окна. С легким чоканьем горло бандита развалилось, и тот с жалобным всхлипом дернул руками и начал заваливаться назад. А в следующее мгновение Франк уже влетел в комнату, сбив плечом заваливающийся труп. Миг спустя хлопнули тетивы двух арбалетов, и двое, что держали Беллону и сына, отлетели к стене. И в тот момент, когда арбалеты со стуком упали на пол, Франк уже стоял лицом к оставшимся с обнаженными мечами в руках. Секунду он всматривался в их побелевшие лица, а потом произнес свистящим шепотом:
— Бросьте мечи.
Те разжали дрожащие руки, и клинки упали на пол. За окном послышался лошадиный топот. Видно, оставшиеся сообщники, поняв, что в комнате наверху происходит что-то неладное, решили не искушать судьбу и дать деру. Когда топот стих, Беллона устало спросила:
— Почему ты их не убиваешь?
— Пригодятся, когда я буду оправдываться перед Толлой, почему я прикончил Алкаста.
Тут вожак расхохотался. Франк шагнул вперед и, уперев острие меча весельчаку под подбородок, спросил:
— Почему смех?
Вожак вызывающе вскинул голову и произнес:
— Господин Алкаст как раз сегодня вечером собирался побеседовать с этой вашей базиллисой, и, я думаю, эта беседа ей не очень понравится.
Франк посмотрел в его высокомерные глаза и заметил:
— В таком случае вы мне уже не понадобитесь, — и два раза взмахнул мечом.

Толла очнулась и, застонав, села. От удара голова немного побаливала. Она чуть приподняла голову, похоже, ее принесли в какую-то пещеру. Пол пещеры был тщательно выровнен и отполирован и представлял собой широкий круг.
— Тебе нравится твое ложе?
Она обернулась. Перед ней, улыбаясь, стоял Алкаст в одной нижней тунике. Толла скрипнула зубами:
— О боги!
Алкаст издевательски захохотал:
— Да, моя радость, все это сделал я. Неужели ты могла подумать, что я прощу вашей мерзкой семейке смерть моего отца? Кстати, твой… семяносец убил его именно в этом месте. И знаешь, как я решил ему отомстить? Именно здесь я покрою тебя, а потом, когда ты родишь мне сына, я назову его Юнонием и воспитаю так, как захочу. — Он снова захохотал, а Толла осознала, что она обнажена. Толла огляделась. У стен стояло несколько фигур в плащах, и двое из них держали ее детей.
— Да, моя радость, я решил, что твоим выродкам будет полезно узнать, как получаются дети, и посмотреть, как ты будешь корчиться под настоящим мужчиной. — И он, улыбаясь, стянул с себя тунику и встал перед ней на колени. Она молча смотрела на него. Алкаст нахмурился, в глазах этой стервы не было страха, одна ненависть, но потом решил не забивать себе голову. Однако, когда он подмял ее под себя и грубо раздвинул ноги, она неожиданно вырвала руку и, выхватив из волос длинную бронзовую заколку, точным ударом вонзила ему в глаз. Этот недоносок забыл, что когда-то она была гетерой. А гетеры хорошо умеют защищаться от насильников. Алкаст заверещал и задергался, но она обвила его руками и ногами и, нащупав, как научил ее Грон сонную артерию, изо всех сил надавила на нее, молясь всем богам, чтобы не промахнуться. Ее били по голове, рукам, ногам, тащили за волосы, но она держалась, пока тело Алкаста не дернулось последний раз и не затихло. Когда ее отодрали от трупа, какой-то дюжий мужик несколько раз врезал ей по лицу и прорычал:
— Обыщите ее.
Грубые мужские руки больно тискали ее повсюду, пока наконец один из них не доложил:
— Все чисто, только ногти и зубы.
Тот мужик ударил ее несколько раз кулаком по лицу и, брезгливо кривя губы, произнес:
— Тварь! Не захотела одного господина Алкаста, попробуешь всех нас.
Толла посмотрела ему в глаза и сказала:
— Назови мне свое имя. Бандит опешил:
— Зачем?
Толла хищно ощерилась и произнесла:
— Чтобы, когда Грон до вас доберется, он знал, с кого начинать. Мужик пару секунд тупо смотрел ей в глаза, затем с размаху засветил кулаком в ухо и, поднявшись, зло бросил:
— А пошла она к духам. Пусть эти умники сами с ней развлекаются.
В следующий раз Толла очнулась уже крепко связанной и с кляпом во рту. Ее куда-то везли, перекинув через спину лошади. И она вспомнила, что как-то сказал ей Грон: «Я приду за тобой, за вами, даже в Мир мертвых. Ты только дождись меня, ладно?» А что еще ей оставалось делать?
Грон стоял перед десятью самыми близкими ему по эту сторону атланторских гор людьми. Дорн, возмущенно фыркнув, всплеснул руками:
— Ты сошел с ума, Грон! У тебя десятки тысяч воинов, лучших бойцов Ооконы! А ты чего придумал? Дай команду, и мы сотрем Горгос с лица мира и перевернем каждый камень, но найдем твою семью.
— Трупы моей семьи, — сказал Грон, — да и то лишь в том случае, если они в Горгосе и если при первом же звуке сигнального горна Корпуса их не увезут в другое место.
— Мы можем заблокировать все побережье, — сумрачно возразил Гамгор.
— Ты говоришь это серьезно, Гамгор? — справился Грон. Тот виновато потупился. С тем количеством кораблей, какое они имели сейчас, невозможно было заблокировать даже одно восточное побережье. В кабинете установилась тишина, которую нарушил Грон:
— Как видите, иного выхода нет. Они переиграли меня по всем статьям. И я пришел к выводу, что даже этот зимний поход был просчитан ими еще весной, когда они планировали налет ситаккцев. Сейчас они опережают меня на два шага, и мне нужно время, чтобы подравнять шансы. Я понимаю, ЧТО вы сейчас испытываете, но… К тому же, я думаю, не пройдет и года, как вы догоните меня. Вместе со всем Корпусом.
Сиборн вздохнул:
— Мы будем готовы раньше. Грон кивнул:
— Если раньше возникнет ситуация, на которую я отреагировал бы именно походом, вы так и поступите. Мы это уже обговаривали, и все же постарайтесь не спешить. Мобилизация должна быть закончена, а подразделения — пройти полное сколачивание. Горгос — это чужая страна, а я не хочу, уничтожив Горгос, потерять и Корпус. И потом, мне нужно время. Я не смогу найти их за два дня. И даже за две луны. Если не произойдет чуда. Но я на него не рассчитываю, — Грон обнажил зубы в некоем подобии улыбки, — ведь они считают богов кем-то вроде своих подручных.
В кабинет постучали. Грон хмуро повернулся к двери. Он приказал не беспокоить, даже если половина Герлена рухнет в море.
Дверь тихонько открылась, и на пороге возник боец:
— Там… капитан Франк.
Грон быстро кивнул. Франк вошел в комнату и, бросив взгляд на Грона, склонил голову:
— Прости…
Грон шагнул к нему и полуобнял за плечи:
— Оставь, я знаю, что ты сделал все, что мог.
— Я узнал, что они напали и на нее, только когда покончил с теми, кто пытался прикончить меня. Я бросился во дворец но нашел там лишь пять трупов нападавших. Они сняли ближнюю охрану, однако Толла успела поднять тревогу. Но когда реддины ворвались на детскую половину, там уже никого не было.
Грон указал Франку на стул:
— Из твоего письма я знаю, что главным был Алкаст. Но как вы могли его упустить?
— Его никто не упускал, до самого последнего момента он свободно жил в доме своего отца.
Грон изумленно вздернул бровь, но тут же понимающе вздохнул и с горечью произнес:
— Толла…
Франк сжал кулаки:
— Я должен, должен был убедить ее или плюнуть и прикончить его, несмотря на ее приказ!
Грон, глядя в пространство, тихо сказал:
— Он будет первым. Франк грустно усмехнулся:
— Нет. Мы нашли его труп в той пещере Места власти, где ты прикончил Юнония. Он лежал голый и с бронзовой заколкой Толлы в левом глазу.
По комнате пронесся удивленный шепоток. Грон подался вперед.
— Да, — подтвердил Франк, — мы проследили их путь, но недалеко. Следы ведут к западному побережью, однако после Исоэтана мы потеряли след. Я отправил погоню по всем трем дорогам, выходящим из Исоэтана, — на протяжении двух дней пути их никто не видел. Либо они навели нас на ложный след, либо… — он развел руками, — к тому же у меня нет всех нитей. Смурат был убит в ту ночь. Яг должен прислать замену.
— Яг убит, — сообщил Грон.
Франк, не веря своим ушам, уставился на Грона, но потом с усилием кивнул, показывая, что понял. Грон откинулся на спинку кресла и на несколько минут задумался, затем обвел взглядом всех присутствующих:
— Полагаю, что на этом мы закончим. Пока думайте, что еще я могу для вас сделать до отъезда. А мне надо поговорить с Франком.
Все встали и потянулись к выходу из комнаты. Когда за последним закрылась дверь, Грон сказал:
— Рассказывай, и поподробнее.
Выслушав Франка, Грон молча переваривал услышанное. Наконец заговорил:
— Значит, они знали, что представляет из себя «ночная кошка»… и не только это… Что ж, это лишь подтверждает мое решение. — И, заметив взгляд Франка, пояснил: — Они и здесь готовили мятеж. Расчет, судя по всему, был очень солидный. Гражданская война. Они соблазнили Яга, который помог им подобраться ко мне. Яг создал целую организацию из недовольных князей и части офицеров Корпуса. После моей гибели он наивно рассчитывал захватить власть, но все с помощью Ордена кончилось бы гражданской войной. А когда Корпус был бы обескровлен междоусобицами, а Атлантор лежал бы в развалинах, сюда достаточно было бы двинуть даже не Горгос или венетов, а вшивую орду, и здесь установилась бы кладбищенская тишина. — Грон вернулся к главной теме разговора: — В твоем рассказе меня обнадеживает только одно. Если меня собирались убить, то похищать семью не было бы никакого резона. Следовательно, либо это была подстраховка, во что я не очень верю, либо против меня работают две различные независимые команды, которые жестко конкурируют друг с другом. Что навевает определенные надежды.
Он задумался, а Франк, подождав некоторое время, осторожно спросил:
— Что ты решил предпринять? Грон искривил губы в улыбке:
— Скорее всего, эти парни ждут, что я немедленно выступлю на Горгос. Они готовы к этому и имеют не один подготовленный ответ. Но я так не сделаю. Вернее, я сделаю не совсем так… Я выступлю против Горгоса, но… один.
— Как это? — не понял Франк. Грон пояснил:
— Я отправлюсь в Горгос. После этого похода я узнал очень многое о Горгосе и об Ордене в Горгосе. Но для всех я останусь на месте. Корпус будет проводить мобилизацию бойцов, разворачивать новые дивизии, то есть активно готовиться к войне. А я буду передвигаться по Корпусу тайно и под сильной охраной, что, конечно, для меня не очень характерно, однако после всего случившегося многим в Ордене это покажется закономерным.
То Сиборн, то Дорн, то Ливани, то Угром будут время от времени объявлять, что я нахожусь у них, и отсылать приказы от моего имени. К тому же посвященным будет не до проверок. Яг с их помощью развернул целую тайную сеть, которой сейчас активно займется Слуй. И им снова станет очень жарко в Атланторе. Так будет продолжаться до тех пор, пока либо они сделают что-то, что заставит Корпус выступить немедленно, либо я найду наконец Толлу и детей. А вот тогда… — И тут улыбка Грона превратилась в оскал, от которого у Франка одновременно мороз пошел по коже и вспотело между лопатками.
— Но почему ты?
— А разве ты знаешь кого-то, кто сможет это сделать лучше меня? — выдохнул Грон.
Франк, не зная, что ответить, потерся щекой о плечо.
— Да, но…
— Все, что ты сможешь сказать, я уже выслушал от них, — Грон кивнул на дверь, — но, чтобы окончательно закрыть эту тему, могу сказать, что рукопашный бой, кузнечное дело, гелиограф, страховка, медицина и многое другое были для меня в моем родном мире чем-то побочным. А то, чем я собираюсь заниматься в Горгосе, составляло мою основную профессию на протяжении сорока лет. То есть почти в два раза больше, чем я живу в этом мире.
Франк потрясенно смотрел на Грона, а тот спокойно кивнул, будто еще раз подтверждая, что все, что он произнес, — чистая правда.
На следующее утро Грон вызвал одного Сайторна. Когда тот вошел в кабинет, Грон поспешно свернул карту Горгоса. Сайторн понимающе улыбнулся. Грон отреагировал на его улыбку спокойным взглядом. Он решил, что отныне и надолго ни один человек не будет знать о его делах больше того, чем ему было необходимо для эффективного выполнения своей доли работы. Даже если кто-то сочтет это оскорбительным по отношению к себе. В его мире это была обычная практика режимных предприятий. А у Сайторна не было никакой необходимости знать о маршруте, которым Грон собирался двигаться по Горгосу.
— Какие проблемы?
Сайторн неопределенно пожал плечами:
— Пока никаких, — и, помолчав, добавил: — Если то, что ты собираешься создать, принесет столько же смертей, как до сих пор, то…
Грон изобразил слабую улыбку:
— Это еще не все смерти. В результате оно будет способно на большее.
Сайторн в упор посмотрел на него, тихо спросил:
— А ты уверен, что сможешь… что твоя попытка стоит стольких смертей?
— Нет. — Грон мотнул головой. — Не уверен, но я не вижу другого выхода. Все, что ты и другие до сих пор рассказали мне об Ордене и Творце, убеждает меня, что ничто иное не поможет. Хотя может оказаться, что и этого будет мало. Но что делать? Сидеть и ждать?
Сайторн опустил глаза:
— Теперь каждый раз, когда передо мной сидит человек, я начинаю представлять, как он будет выглядеть спустя полгода работы в руднике. — Он вздохнул. — Мне страшно, Грон.
Тот сумрачно кивнул. Они помолчали.
— Знаешь, — заговорил Грон, — в своем мире я изо всех сил старался держаться как можно дальше от власти. Я считал, что власть невозможна без подлости, преступлений, предательства, всего того, что я больше всего ненавидел. И хотя я сам занимался не вышиванием гладью, но высшая ответственность всегда лежала на ком-то еще. Так что с совестью у меня все было в порядке. Или почти в порядке. Здесь я старался поначалу поступать так же. Но когда я узнал, что у меня на загривке повис этот Орден, то кинулся в бой очертя голову и сам не заметил, как влип. А сейчас я думаю, что, может быть, для всех было бы лучше, если бы они прикончили меня еще тогда?
— Ты прав, и был бы прав еще долго, — безмятежным тоном подхватил Сайторн. И тоном ниже закончил: — Еще девять лет. А потом…
В комнате воцарилась тишина.
— Ладно, — вздохнул Грон, — времени на философию нет. Ты подобрал людей?
Сайторн кивнул:
— Да. На каждый обрабатываемый сектор по три литейщика, пять шлифовальщиков и четыре ювелира. С запасом. Кроме того, есть еще около сотни ремесленников в предварительном лагере. Я их пока придержал и не отправляю на рудник.
— А какие слухи ходят по степи? — полюбопытствовал Грон. Сайторн улыбнулся:
— После того как мы развернули работы в Урочище бродячих Духов, степняки говорят, что твой эликсир тебе делают духи, которым ты скармливаешь пленников и тех, кто посмел тебе перечить. Духи высасывают души и оставляют исковерканные тела. Наверно, они раскопали какой-то могильник.
— Вот и хорошо, — заметил Грон. — Лучше пусть это дело посильнее обрастет слухами.
Они обсудили еще несколько вопросов, и Сайторн ушел Грон снова развернул карту и долго разглядывал ее. Эта карта была, наверно, самой точной и подробной картой Горгоса во всей Ооконе. Над ее составлением трудились сотни людей, по крупицам собирая все, что было известно купцам, матросам и пленным горгосцам об их стране. Это был уже пятнадцатый лист. Самый юг Горгоса. Грон задумался. Почти двадцать лет назад он высадился на берег Элитии, ничего не зная об этой стране и мало что зная об этом мире. Но если тогда впереди у него была целая жизнь, то сейчас он почти физически чувствовал, как убегают отведенные ему минуты. Грон перевернул карту и, придвинув лист бумаги, стал по памяти рисовать все, что запомнил. У него не было возможности таскать в котомке карты Горгоса, но он вполне мог таскать их в своей голове. Раньше при некоторых усилиях ему вполне удавалось это делать. Даже когда он учил карты, скажем, провинции Мверу в Замбии. Хорошо тренированная память не подвела и сейчас. Он рассчитывал, что к утру сможет ориентироваться в любом уголке Горгоса не хуже, к примеру, купца, уже бывавшего в тех краях. А сон… что же, после отоспимся.
На рассвете следующего дня лейтенант Слуй подъехал к калитке в Степных воротах в сопровождении пары каких-то чучел, укутанных в башлыки кочевников. Сделав знак часовому, он с каменным лицом подождал, когда тот оттянет тяжелую створку, и тронул коня. Возвращая створку обратно, часовой, налегая всем телом, потянул за кольцо и с удивлением отметил, что лейтенант со странными спутниками поехали вовсе не по дороге, ведущей к Западному бастиону, и не в сторону степи, а двинулись на юг вдоль берега моря. Впрочем, рассудил часовой, эти спутники смотрелись бы странно с кем угодно, КРОМЕ этого лейтенанта. А потому это происшествие не заслуживало того, чтобы о нем помнить особенно долго, даже до конца смены.
Когда башни Герлена скрылись за поворотом скалы, Грон и Тамор размотали башлыки, а Слуй остановил лошадь. Тамор повернулся к Грону:
— А может, все-таки снарядить унирему? Ребята быстро забросят тебя на ту сторону Горгоса.
— Нет, — твердо сказал Грон. — Унирему вполне могут заметить, и кое-кто, до чьих ушей в конце концов дойдет это сообщение, вполне может догадаться, что делала унирема за мысом Скранг. А эта лоханка, конечно, будет плестись туда целых две луны, но зато никому не придет в голову, что она годна на что-то большее, чем перевозка кож. — И спросил: — Ты подобрал хороший экипаж?
Тамор утвердительно кивнул и усмехнулся:
— Все прошли «давильный чан», а две трети были со мной еще до Хемта.
Повернувшись к морю, они принялись вглядываться в горизонт. Наконец из-за мыса неторопливо выплыл небольшой «торговец» с серым прямоугольным парусом и двумя десятками весел по бортам. На веслах, однако, сидели не рабы, а матросы. Потрепанный вид этого корабля прекрасно давал понять, что ни один купец не доверит ему сколько-нибудь ценный груз. А явно горгосские очертания внушали надежду на то, что в горгосских водах корабль не будет подвергнут особо серьезному досмотру и дело ограничится обычной мздой. Это был один из торговцев, захваченных при возвращении из набега на Ситакку, и вряд ли кто в Горгосе уже начал беспокоиться по поводу его невозвращения. В конце концов, капитан вполне мог решить переждать зимние бури в одном из портов. Корабль подошел к берегу, и с борта скинули доску, которая должна была послужить трапом. Это тоже было обычным для таких кораблей. Грон кивнул Слую и вслед за Тамором взбежал по доске на борт. Спустя мгновение наверху послышалась команда, сопровождаемая, как это принято на торговцах, отборными многоэтажными присловьями. Весла по бокам напряглись, и торговец, натужно скрипя днищем, сполз обратно в воду, неуклюже развернулся и, на ходу поднимая парус, двинулся в открытое море. Слуй проводил его взглядом и тронул коня. Пора было возвращаться в Герлен. Слуй ехал и Думал, увидит ли он командора еще хотя бы раз в жизни или тот ушел навсегда. Но вдруг он поймал себя на странном чувстве. Он понял, что ему стало немного жалко Горгос.

Часть III
Песни с волками

Толстый человек в длинной, ниже колен, кожаной тунике и начищенном бронзовом шлеме, со знаком надсмотрщика за иноземцами на груди, презрительно оттопырив губу, оглядел стоящую перед ним фигуру. Не очень чистый белый балахон и суковатая палка с раздвоенным рогаткой концом, изрядно ободранная снизу котомка за спиной, заношенные сандалии и грязные ноги. Обычный пилигрим к престолу Магр, стремящийся в главный храм, чтобы, по традиции, лишить себя жизни у подножия известной всему миру статуи в главном храме богини.
— Откуда? — лениво бросил надсмотрщик.
— С Тамариса.
Надсмотрщик удивленно покачал головой:
— Странно. — И ехидно добавил: — Ты бы еще через острова Магрос поплыл.
Пилигрим поднял равнодушный взгляд:
— Этой зимой на море были более короткими кружные дороги. Надсмотрщик хмыкнул:
— Шутник. — Но тут его сальные глазки увидели, что с торговой лохани, на которой прибыл этот вонючий пилигрим, уже начали выгружать кипы дубленых кож. Его нос сморщился, но это все же сулило больший доход, чем можно было поиметь с нищего пилигрима. И он быстро протянул руку за мздой, а потом, не глядя, сунул монетку в карман. Ну что еще можно ждать от такого урода, как не медный щерник? Надсмотрщик пнул пилигрима по лодыжке и, буркнув:
— Проваливай, — поспешил к кораблю.
Грон отскочил в сторону, давая возможность трясущимся телесам чиновника проскочить мимо, и, проводив его взглядом, повернулся в сторону порта. Нграмк был крупнейшим портом на этом побережье. Сначала они думали высадиться в одной из дюжины гаваней поменьше. Но в таких местах любой корабль, как бы невзрачно он ни выглядел, сразу бросается в глаза. А в большой порт подобных лоханок прибывало по нескольку десятков за день. И поскольку Грон хотел, чтобы о его прибытии в Горгос осталось как можно меньше свидетельств, решено было идти в Нграмк. Грон спустился с пирса и не спеша, опираясь на посох, двинулся сквозь толпу. Нграмк был самым большим портом из всех, которые Грон видел до сих пор в этом мире. Говорили, что расположенный на другом побережье Кранк был еще больше, но Грон никогда там не был. Он медленно пробирался сквозь толпу, сохраняя на лице отрешенное выражение, которое и должно присутствовать на лице пилигрима, человека, стремящегося к смерти. Но глаза под слегка опущенными веками внимательно смотрели по сторонам. Когда он вышел на площадь, так же плотно забитую народом, как и причалы порта, по которым, казалось, слонялись все, кому не лень, то почувствовал, как какой-то оборванец тесно прижался к нему с той стороны, где висел кошель. Грон замер и молниеносно ухватил оборванца за ловкие пальцы. Ремешки, на которых висел кошель, уже были обрезаны, но сам кошель пока еще оставался в руке оборванца. Воришка дернулся, потом попытался полоснуть отточенной медной монетой, которой перерезал ремешки, по стиснувшей его пальцы руке пилигрима, но Грон быстро перехватил метнувшуюся к нему щепоть и ловким движением заставил пальцы оборванца развернуть монету заточенной стороной внутрь его собственной ладони. Парень дернулся и уже округлил рот, собираясь заорать от боли, но Грон наклонился к его уху и прошептал:
— Вякнешь — останешься без пальцев.
Оборванец закусил губу. Так, держась за руки, будто два страстных любовника, они прошли через всю площадь и свернули в небольшой переулок. Грон притормозил, повел глазами, выбирая один из дюжины зияющих черных провалов, по-видимому являвшихся входами в местные гадюшники, и, выбрав, нырнул внутрь, увлекая за собой невольного спутника.
Когда они уселись за дальний конец низкого столика, Грон наконец-то разжал руку и выхватил монету. Оборванец свирепо сверкнул глазами и, поднеся руку ко рту, стал слизывать с ладони выступившую кровь.
— Что ты себе позволяешь, грязный иноземец?
Грон покосился на остальных посетителей забегаловки и так же, как они, щелкнул пальцами. Тут же к их концу столика, тяжело переваливаясь, подошла дородная старуха и, походя слизнув каплю висящую на бородавке, спорящей размерами с ее явно немаленьким носом, беззубо прошамкала:
— Што угодно гошподину?
Грон молча ткнул пальцем в направлении растрескавшихся кувшинов с каким-то пойлом, стоящих на соседних столах, и показал два пальца.
Старуха согласно кивнула, но не ушла, а просящим голосом протянула:
— Может, гошподин жакажет рыбу?
Грон принюхался и кивнул. Старуха обрадованно хрюкнула и зашаркала к очагу. Оборванец заинтересованно смотрел на Грона. Наконец он несколько ехидно спросил:
— Ты, никак, хочешь возместить мне порезанную руку? Имей в виду, этого кислого пива и подвонявшей рыбы будет мало.
Грон отрицательно покачал головой:
— В том, что случилось с твоей рукой, виноват ты сам. Нечего лезть к чужим кошелям. Просто я впервые в этом городе, а по прежнему опыту помню, что никто лучше не знает город, чем лихие парни вроде тебя.
Оборванец довольно расправил плечи:
— В этом ты прав. — Он хитро прищурился. — Значит, ты хочешь меня нанять? Учти, я дорого стою. Одного обеда не хватит.
Грон усмехнулся про себя, а сам задумчиво произнес:
— Что ж, пожалуй, я без труда управлюсь с двумя порциями, а может, даже закажу еще.
Оборванец обеспокоенно встрепенулся и торопливо забормотал:
— А впрочем, я думаю, что святому человеку можно услужить и за такую малость…
В это время старуха, шаркая ногами, принесла два кувшина и блюдо с горячей рыбой. Оборванец тут же схватил самый большой кусок и начал торопливо запихивать его себе в рот, запивая большими глотками из кувшина. Грон ел не торопясь, но, когда оборванец расправился с первым куском и, рыгнув, потянулся за вторым, Грон молниеносно выбросил вперед руку и чувствительно врезал ему по ладони. Парень приглушенно взвыл, но убрал руку и несколько мгновений молча сидел и смотрел, как жует Грон. Потом потянулся и осторожно взял самый маленький кусочек. Грон невозмутимо подхватил кусок побольше и отправил в рот.
Остаток трапезы прошел спокойно. Когда на блюде не осталось ни крошки и оборванец, сыто рыгнув очередной раз, похопал себя по животу и, выразительно указав на желудок, попытался подняться, Грон вытянул руку и уткнул ему палец в подшейную выемку:
— Ты, никак, хочешь удрать?
Оборванец послушно шлепнулся на место и пробормотал:
— Ну попытаться-то надо было. — Он вздохнул и, бросив на Грона острый взгляд, произнес: — А ты очень странный пилигрим. Никогда не встречал такого.
— Там, откуда я родом, таких еще много, — бросил Грон. Оборванец фыркнул, устроился поудобней и важно заговорил:
— Ну, наниматель, что тебя интересует? Грон усмехнулся:
— Расскажи мне о городе. Все, что знаешь. Просто мели языком, а когда меня заинтересуют какие-то подробности, то я спрошу.
Оборванец, важно задрав подбородок, начал:
— Нграмк — лучший город мира, потому что он — самая большая клоака, которая только может существовать в пределах Ооконы…
Через четыре часа Грон заказал еще пива и рыбы. А когда они, изрядно набравшись, выползли на улицу, Вграм, как звали оборванца, окинув одеяние Грона оценивающим взглядом, будто впервые его увидел, твердо заявил:
— Тебе надо сменить одежку. Ты чертовски хороший собутыльник, но если мы с тобой завалимся добавить куда-то еще, кроме заведения матушки Толстухи, то на тебя будут сильно коситься. А возможно, и донесут портовому надсмотрщику за иноземцами. — Он постоял, покачиваясь, о чем-то напряженно размышляя, потом резко, чуть не шмякнувшись на землю, повернулся и заявил: — Иди-ка обратно и подожди меня.
И, прежде чем Грон успел что-то сказать, исчез в темноте. Грон несколько мгновений стоял, тупо глядя в темноту и понимая, что он только что упустил шанс спокойно выбраться из города. А затем, решив, что, судя по тому, как он лопухнулся после всего лишь восьмого кувшина пива, в его подготовке наличествуют серьезные пробелы, двинулся обратно к матушке Толстухе.
Хотя Грон его уже и не ждал, оборванец появился спустя полчаса. Бросив перед Гроном драную столу, он гордо произнес:
— С тебя двадцать монет. Золотарь согласился расстаться со своим тряпьем только за такую цену.
Грон осмотрел ощутимо пованивающее одеяние, сморщил ног и поинтересовался:
— А почему золотарь? Оборванец удивился:
— А кем в Горгосе еще может быть иноземец? Только рабом пилигримом или золотарем. Хотя нет, — он ехидно хмыкнул, — еще свиногоном, но их не пускают в пределы города, потому что от них воняет еще хлеще, чем от золотарей. А еще бродячим акробатом, но этого нигде поблизости не наблюдалось. Да и не подойдет это тебе. Потому как тогда тебя вполне могут в любой таверне заставить показывать представление. Понял, пилигрим? — И он захохотал.
Грон взял столу, поднес ее к еле дававшему свет фитильку масляной лампы, оглядел и негромко бросил:
— Два щерника.
— Идет, — весело согласился оборванец, чем навел Грона на мысль, что эта грязная тряпка досталась ему бесплатно.
Грон окинул взглядом зал. В заведении царил густой сумрак, слегка рассеиваемый только светом очага, в котором горели сухие бычьи лепешки. Никому не было дела до того, что происходит вокруг. Грон приподнялся и, быстро стянув белый балахон пилигрима, натянул принесенную столу. Поведя плечами, он пробурчал:
— Не очень удобный наряд для золотаря. Вграм радостно гыкнул:
— Все иноземцы в Горгосе носят столу. — Он протянул руку и, сохраняя на лице торжествующую улыбку, сгреб со стола его белый балахон: — А это я куда-нибудь пристрою так, чтобы никто не видел.
Грон насторожился. У оборванца явно был слишком довольный вид для того, кто сегодня заработал лишь на вшивый ужин из тухлой рыбы с дрянным пивцом и пару медных щерников. Но Вграм уже резво вскочил на ноги и рванул к выходу. Грон постоял и медленно двинулся следом за ним. Ему очень не нравилось это неестественное веселье оборванца. Когда до двери осталось шага четыре, Вграм обернулся, снова растянул губы в улыбке, которая показалась Грону злорадной, и, ускорив шаги, выскочил на улицу. Подозрения Грона переросли в уверенность, и он остановился перед самой дверью. Ясно, что за дверью его кто-то ждал. Намерения тоже были вполне прогнозируемые и колебались между убийством и продажей в рабство.
Причем последнее было более вероятно. Бросив взгляд через плечо, Грон убедился, что посетители не обращают на него внимания и, привалившись к косяку, задумался. Конечно, путешествовать по Горгосу в качестве раба гораздо предпочтительней, но он не мог поручиться, что маршрут работорговцев совпадет с его желаниями. И потом, его, скорее всего, никуда не поведут, а оставят где-нибудь в городе или продадут на ближайшую плантацию. И тут его осенило. Стола золотаря! Он покачал головой. Нет, положительно, это пиво оказалось крепче, чем показалось. Вграм его уже продал. Эта стола была ему нужна для того, чтобы не замараться о белый балахон. Одежда пилигрима считалась священной и находящейся под охраной Магр, так что, если бы он не снял балахон, вряд ли кто из громил рискнул бы вызвать неудовольствие Магр и особенно ее бдительных жрецов. Хотя, как говорил один из пленников, с которым он беседовал в Герлене перед самым отъездом, нравы распались, традиции утеряны и многие в Горгосе считают белый балахон ясным знаком того, что здесь можно разжиться бесплатным рабом. Дверь снова распахнулась, и внутрь просунулась голова Вграма. Грон стремительно вытянул руки и, схватив парня за горловину туники, быстро втянул внутрь, на ходу завернув ворот в удушающий захват. Вграм затрепыхался, но, едва Грон его чуть сдавил, тут же обмяк и со страхом глянул ему в глаза. Грон чуть ослабил захват и тихо спросил:
— Сколько?
Вграм дернулся, но, поняв, что вырваться не удастся, придушенно прохрипел:
— Всего пять серебряных зугарников.
— Дешево, — фыркнул Грон, — но я спрашивал не об этом, а о том, сколько человек меня ждут.
Вграм снова трепыхнулся, но Грон приблизил лицо и ласково прошептал:
— Если я напрягу руку, то сломаю тебе шею. А это значит, что сразу ты не умрешь, но тело будет как труп. Ты будешь все видеть, слышать, чувствовать, но не сможешь даже переплюнуть через губу. Я не знаю, как у вас поступают с такими живыми трупами. У нас в Тамарисе их отдают священным собакам. — И он зловеще закончил: — Может быть, с тобой поступить по тамарисскому обычаю? Где у вас в городе больше бродячих собак?
Оборванец мелко задрожал и торопливо забормотал:
— Там трое, с сетью. Это Угрра, владелец пяти золотарных телег, и двое его слуг. У него недавно умер раб-золотарь, и ему срочно нужен новый.
Грон, задумчиво покачав головой, произнес, выделив голосом одно слово:
— Не хотелось бы в первый день убивать ЧЕТВЕРЫХ добропорядочных горгосцев, но… похоже, придется.
При этих словах Вграм еще больше задрожал и взмолился:
— Отпусти меня, я скажу, что ты ушел через другой ход. Они не пойдут проверять, вот увидишь. Я отдам им деньги и скажу, что ты сбежал. Клянусь глазом и зубом Магр, так и будет!
Грон несколько мгновений смотрел ему в лицо, потом разжал руку. Вграм, внезапно ощутивший, что его больше никто не держит, уставился на него, не веря в то, что это произошло. А Грон кивнул ему на дверь и, как бы советуя, проговорил:
— Иди, скажешь все, что надо, и подождешь меня. Впрочем, можешь попытаться обмануть меня еще раз.
От его тона у оборванца на лбу выступила испарина.
Вграр икнул и, вжав голову в плечи, выскользнул за дверь. Когда Грон спустя пять минут появился на улице, Вграм ждал его в одиночестве. Грон внимательно осмотрелся, а оборванец живо заверил:
— Они ушли. Угрра чуть не обрезал мне уши, но они ушли. Грон лениво спросил:
— Ну, где я буду сегодня спать?
Вграм поспешно ткнул рукой куда-то в темноту:
— Меня знают на «ночном дворе». Там у нас живут пятеро аккумцев и десятка полтора ибарцев, так что ничего страшного, что ты иноземец… — Он повернулся и потрусил впереди Грона, поминутно оглядываясь.
Они подошли к покосившимся воротам какой-то полуразрушенной усадьбы, раскинувшейся на добрую четверть мили. Вграм, к тому моменту немного успокоившийся, покосился на Грона и спросил:
— Слушай, иноземец, из-за чего тебе пришлось бежать с Тамариса?
Грон усмехнулся:
— В основном из-за плохого отношения к животным.
— Как это? — не понял Вграм. Грон пожал плечами:
— Мной хотела пообедать пара священных собак. А я объяснил им, что хоть и не большой охотник до собачьего мяса, но в такой ситуации предпочитаю быть скорее поваром, чем блюдом.
— Ты их прикончил? — В глазах Вграма появилось недоверие, смешанное с восхищением, и он благоговейно произнес: — Пожалуй, с Угрра стоит взять плату за то, что я спас ему жизнь. Если бы он наехал на тебя, то ему пришлось бы туго.
Грон снова усмехнулся:
— Это ему надо брать с тебя плату. Он тебе ничего не должен, поскольку именно ты приволок его туда. А вот он лишился вполне приличной столы. — И Грон сделал манерный жест, будто оглаживая свою одежду.
Вграм расхохотался. Они приблизились к воротам, и оборванец звонко застучал костяшками пальцев по остаткам бронзовых полос, которые когда-то пересекали створки крест-накрест. Через несколько минут послышалось шарканье и недовольный голос заорал:
— Кого несет в такую рань?
Вграм оскалился в улыбке и пояснил Грону, который и так это знал:
— Обитатели этого места возвращаются под крышу через час после рассвета. А сейчас у всех самая работа.
Створка медленно отворилась, и на пороге возник лохматый привратник с недовольным выражением на лице.
— Клянусь зубьями Магр, вы… — Тут он осекся, а Грон, впившийся взглядом в лицо привратника, медленно растянул губы в улыбке и голосом, от которого у привратника покрылись инеем волосы под мышкой, произнес:
— Ну здравствуй, Одноглазый. Давненько не виделись, — и шагнул вперед.

Хранитель Власти ждал его у крайней колонны в боковом портике дарохранительницы. Эвер на мгновение задержался на предпоследней ступеньке, невольно залюбовавшись столь величественной позой Хранителя. Высокий рост, красивое лицо, царственная осанка. Сразу видно, что это истинный хозяин мира. Эвер вздохнул, ему никогда так не выглядеть, и шагнул на полированные плиты, нарочито громко шлепнув подошвами сандалий. Хранитель Власти резко обернулся, и на мгновение по его лицу скользнула тень презрения, но только тень. Хранители умели скрывать свои чувства. А уже в следующий миг его губы улыбались, и он шагнул к Эверу, распахнув объятия:
— О брат Хранитель! Наслышан о вашем успехе. Эвер сожалеюще развел руками:
— Увы, всего лишь частичном. Нам не удалось захватить всех, кого намечали. — Он умолк, раздумывая, стоит ли сообщать, что он тоже осведомлен о неудаче Хранителя Власти, но решил не говорить. — Так что, увы, это слишком незначительный повод для радости.
Судя по тому, что Хранитель Власти ответил не сразу, вся его деликатность пошла насмарку. Хранитель догадался, что означала эта кратковременная пауза в его монологе. Но он сумел взять себя в руки и продолжил обычным голосом:
— Не скромничайте. В борьбе с этим Измененным даже небольшой успех — редкость. Жаль, что не все члены Совета осознали, насколько серьезной помехой он может стать для Ордена. Даже несмотря на скорый конец Эпохи.
Эвер утвердительно склонил голову:
— Полностью с вами согласен, брат Хранитель. — И, повинуясь жесту собеседника, прошел в глубь портика и уселся на небольшое креслице рядом со столиком, уставленным вазами с фруктами. Хранитель Власти устроился напротив и, как рачительный хозяин, наполнил кубки вином. Эверу вдруг припомнился такой же день три года назад, когда они сидели в этом же портике вдвоем с Верховным жрецом Вграром. Вообще-то похищение семьи было идеей Вграра. Но после того как в Горгос прибыл Хранитель Власти, жрец тут же переметнулся к нему. А Хранителю Власти больше импонировала идея разом покончить с Измененным и его Корпусом. И столь второстепенное дело — о котором к тому же Хранитель Власти мог в любой момент узнать все детали, поскольку непосредственным воплощением замыслов по-прежнему занимался Вграр, — снисходительно оставили под общим руководством Эвера. Сейчас Хранитель Власти, вероятнее всего, кусал себе локти, поскольку убийство Измененного и мятеж в Корпусе полностью провалились. И не просто провалились. Все засланные и завербованные агенты были схвачены и подвергнуты допросу. А любой в Ордене знает, как в Корпусе умеют развязывать языки. Это было тем более неприятно, что Хранитель Власти нарушил одно из основных правил, установленных Советом Хранителей, по которому посвященные высшего ранга должны находиться на максимальном удалении от Измененного. И сейчас в подземельях Корпуса выкладывали орденские секреты два члена Ордена самого высокого после Хранителей ранга. А Хранитель Власти остался без двух своих самых верных соратников. Так что Хранитель Власти, который после гибели прежнего Хранителя Порядка стал играть в Совете заглавную роль, из-за всех этих неудач оказался в крайне шатком положении. Ему отчаянно требовались союзники. И именно этим, по мнению Эвера, и было вызвано приглашение на сегодняшнюю беседу. А приглашение ему передал вчера вечером лично Вграр. После того как они сделали по глотку, Хранитель Власти поставил кубок на столик и, изящно сложив руки, решил сразу взять быка за рога:
— А что вы собираетесь предпринять в отношении Измененного теперь?
Эвер еще раз отхлебнул из кубка, демонстрируя некоторую задумчивость и держа паузу. И когда на лице Хранителя Власти стали появляться признаки нетерпения и даже раздражения, неторопливо ответил:
— Измененный не раз демонстрировал быструю реакцию на наши действия. И я думаю, что нам необходимо немедленно воспользоваться полученным преимуществом. Конкретно я хочу…
— Ни в коем случае, — с выражением крайнего возбуждения на лице перебил его Хранитель Власти и, тут же сменив возбужденное выражение на маску убежденности, продолжил: — Мы не имеем права на ошибку! А поспешные действия в отношении Измененного, скорее всего, окончатся именно этим.
Он глядел на Эвера как учитель на непослушного ученика и всем своим видом показывал, что обладает неотъемлемым правом не только давать советы, но и принимать решения. Эвер мысленно усмехнулся. Хранитель Власти, слетев на полном ходу с собственной колесницы, пытался тут же запрыгнуть на колесницу Эвера. Да и способ, каким он пытался это сделать, доказывал, что он до сих пор не воспринимал Эвера как полноценного Хранителя. Скорее как некую фигуру для игры в номк, коей так увлекался его новый союзник, Верховный жрец Вграр. Фигуру достаточно важную, но которую можно было просто двигать по доске своей рукой.
— А что вы предлагаете, брат Хранитель?
— Я считаю, что, прежде чем что-то предпринять, мы должны Дождаться его реакции. И только узнав о том, что он предпримет, мы сможем безошибочно просчитать свои следующие действия.
С таким противником, как этот Измененный, не следует забегать вперед на два хода. Мы сделали свой, значит, надо подождать пока он ответит.
Эвер уже набрал воздуху, чтобы возразить, но тут его пронзила мысль, заставившая вздрогнуть и замереть. Почему ему удалось запланированное только с семьей Измененного? Брат базиллисы и его семья остались на свободе. В отношении еще нескольких людей акции пришлось отменить из-за того, что столицы достигла едва треть наемников и переправленных из Горгоса посвященных. А один из офицеров Корпуса, отвечавший в том числе и за безопасность базиллисы, оказался столь искусным бойцом, что операция едва не сорвалась. Слава богам, его удалось пристрелить из арбалета. Неужели Творец еще раз дает ему знак? Эвер неподвижно сидел, захваченный этой мыслью, потом бросил на Хранителя Власти растерянный взгляд и пробормотал:
— Но Совет Хранителей…
— Совету Хранителей все доложу я, — снисходительно улыбнулся тот, всем видом давая понять, что он ради добрых отношений или по собственному великодушию оказывает брату Хранителю серьезную услугу. Однако Эвер понял, что после доклада в победной колеснице останется только Хранитель Власти, а он сам тихо и незаметно уйдет в сторону. Ту же цель преследовал и совет не торопиться. Хранителю Власти нужно было время, чтобы все забыли о его неудаче и о том, что успеха добился именно Хранитель Порядка. Но, если это в самом деле был знак Творца, может, так оно и лучше? Брат Эвер несколько мгновений раздумывал над тем, как следует поступить.
— Возможно, вы правы, — сказал он, — и нам действительно не стоит торопиться.
Хранитель Власти обрадованно всплеснул руками:
— Прекрасно! Значит, я завтра же отбываю на Остров, где сразу по прибытии предстану перед Советом…
Но Эвер охладил его энтузиазм:
— Я хотел бы подумать.
Хранитель Власти ошарашенно уставился на него:
— Но…
— Пару дней, — перебил брат Эвер, — всего пару дней. — И, встав с кресла, поклонился и произнес: — Благодарю за столь приятную беседу, — после чего повернулся и покинул портик, оставив за спиной изумленного и разгневанного мужчину, который никак не мог разобраться, что это было — просто дурные манеры выскочки-маломерка с Тамариса или плохо замаскированное хамство, настоящая пощечина его самолюбию.
Стоило Хранителю Порядка удалиться, как кусты у ступенек зашуршали и из зарослей выбрался Верховный жрец. Проводив взглядом карлика, заворачивавшего за угол здания, он повернулся и резво взбежал по лестнице. Хранитель Власти мерил тагами портик. Вграр ступил с лестницы в густую тень портика и замер в почтительной позе. Хранитель Власти резко обернулся и бросил гневный взгляд на вошедшего, но, увидев, что это Вграр, смягчился:
— А, это ты. — Он рванул полу своего роскошного плаща. — Клянусь Творцом, он заплатит мне за все.
Вграр согласно кивнул:
— Еще никому не удалось победить Орден, и этот Измененный, как бы он…
— При чем здесь Измененный! — возопил Хранитель Власти. — Я говорю об этом мерзком маленьком выскочке! — Он воздел руки в жесте гнева. — Он посмел противиться мне, МНЕ! Его сделали Хранителем только для того, чтобы его убил Измененный. Его ранг должен был придать вес нашему посланцу и навлечь на него гнев Измененного. Он должен был стать мучеником! — Хранитель Власти аж задохнулся от возмущения. — А он выжил и отравляет воздух в Совете. Да еще смеет перечить мне… — Он снова злобно рванул полу плаща и опять принялся метаться по портику.
Вграр, все это время невозмутимо стоявший в углу, поздравил себя с тем, что так удачно появился. У него давно были подозрения насчет статуса Хранителя Порядка. И вот сейчас он получил подтверждения своим мыслям. Слава богу, он вовремя сменил приоритеты и ловко подвернулся под руку столь уважаемому члену Совета Хранителей, каким был Хранитель Власти. После такого провала у другого бы голова с плеч слетела. А этот будто у Творца под полой, еще и недоволен, что с ним недостаточно почтительны. Хранитель Власти раздраженно остановился и, подойдя к столику, сгреб самое большое яблоко и начал остервенело грызть. Кинув взгляд на Верховного жреца, он недовольно поморщился и пробурчал:
— Ну чего тебе? Вграр поклонился:
— Я пришел узнать, не надо ли чего?
— Нет. Иди. Будешь нужен — позову.
Вграр поклонился и выскочил из портика, а Хранитель Власти возмущенно затолкал в рот горсть винограда и, фыркнув, пробубнил:
— Он подумает! Тоже мне, медный щерник, а строит из себя… — И он попытался проглотить виноград, но подавился и отчаянно закашлялся. Хранитель Власти стоял у стола, уцепившись за край, и надсадно кашлял, а рядом не было никого, чтобы даже постучать по спине.
Сразу после разговора с Хранителем Власти Эвер спустился в подземелье храма. Стоящий у дверей посвященный склонился в глубоком поклоне и отступил. Эвер небрежно кивнул и, достав из кармана два бронзовых стержня с пазами, вставил в замок и повернул. В двери что-то щелкнуло, и Эвер, навалившись, отодвинул ее в сторону. Он передал посвященному стержни (дверь можно было отворить только снаружи) и шагнул внутрь. Пройдя небольшой тамбур, он остановился у двери с защелкой, закрытой на большой висячий замок, и приник ухом к небольшому отверстию в ней.
— …если к быку прибавить старца, что получится?
После короткой паузы послышался звонкий детский голосок:
— А я знаю, я знаю, колесница!
— Умница. А сколько будет рука и рука? Следующий ответ был не менее быстрым:
— Чаша!
— Молодец, а теперь я хочу, чтобы ты поиграла немножко, а я пока позанимаюсь с Югором.
У Эвера невольно сжалось сердце. Его детство было совсем другим, у него не было отца и, сколько он себя помнил, матери. Он рос, сопровождаемый только пинками и тычками. И никому никогда не приходило в голову хотя бы просто поговорить с ним. Хотя, конечно, у него имелось нечто более ценное — свобода. А те, кто находился за этой дверью, были ее лишены. Он толкнул дверь и шагнул вперед. Женщина подняла голову от стола, на котором сын Измененного старательно выписывал какие-то каракули, и смерила его враждебным взглядом.
— Добрый день, — спокойно произнес Эвер, обозревая скудную, но для камеры, единственным убранством которой ранее была только гнилая солома, прямо-таки роскошную обстановку. — Я пришел узнать, не надо ли чего?
— Нет, господин. — Несмотря на смиренность слов, голос женщины звучал надменно и вызывающе. — Все хорошо.
Эвер слегка поклонился. Оба замолчали. Эвер не знал, как продолжить разговор. Он не знал даже, зачем вообще пришел сюда. Может быть, его притянула сюда мысль, осенившая во время разговора с Хранителем Власти. Женщина молчала. По-видимому, не хотела заходить слишком далеко с единственным человеком, который с пониманием отнесся к ее просьбам и имел достаточно влияния, чтобы их исполнить. Хотя, возможно, лишь потому, что именно он был главным виновником того, что они находились в этой камере. Пауза затягивалась. Наконец Толла не выдержала:
— Скажите, а вам не страшно? Эвер усмехнулся:
— Вы думаете, мне стоит бояться вашего мужа? Толла отрицательно покачала головой:
— Не только. Грон мне рассказывал о вас и о том, почему он вас не убил. Но после того как я увидела вас в Тронном зале, мне многое стало понятно.
— И что же? — заинтересованно спросил Эвер.
Однако Толла, будто не слыша его вопроса, произнесла несколько задумчиво:
— Он сказал, что тогда не убил вас, потому что почувствовал, что вы обречены. Вы живы, пока жив он, и, пока сохраняется эта зависимость, никто не сможет вас утопить, но как только он умрет… — Она помолчала. — Когда тонет корабль, места в лодках никогда не хватает на всех. Неужели вы думаете, что ОНИ возьмут вас с собой, когда начнет тонуть весь этот мир?
Эвер почувствовал, что его прошиб пот. Неужели его связь с Измененным столь очевидна? О Творец, как же жить дальше? На чьей он, в конце концов, стороне? Его взгляд метнулся по камере и задержался на детском лице, так сильно напоминавшем лицо Измененного. Сын Измененного смотрел на него не по-детски серьезно. Эвер судорожным движением вытер пот и, ни слова не говоря, выскочил за дверь. Захлопнув дверь, он прижался к ней спиной и несколько минут стоял, даже не задвинув засов, дожидаясь, когда бешено колотящееся сердце немного Успокоится. Потом устало запер дверь и, еле волоча ноги, вышел наружу. Дождавшись, когда посвященный запер дверь, он забрал оба бронзовых ключа и, сгорбясь, начал подниматься по лестнице. Его маленькая нахохленная фигура исчезла за поворотом лестницы, и охранник-посвященный насмешливо скривил губы и достал кусок мягкой глины, на которой четко отпечатались следы двух бронзовых стержней. Хранитель Власти будет доволен.

Толла некоторое время молча стояла, уставившись на закрывшуюся дверь. Получилось или нет? Этот человек должен был стать ее союзником в борьбе за выживание. Она вздохнула. Возможно, торопиться не следовало и стоило подождать, пока с ней не встретится кто-то более влиятельный. Хотя, насколько она знала, ранг Хранителя являлся высшим в Ордене, но этот человек выглядел уж больно непрезентабельно. Однако что сделано — то сделано. К тому же Грон всегда говорил, что у этого карлика большие способности к выживанию, а в ее положении это немаловажно. Близится конец Эпохи, и, как говорил Грон, в такое время внутренняя борьба в Ордене должна резко обостриться. Так что вполне могло случиться, что кому-то из тех, на кого она будет рассчитывать, кости выбросят знак Магр. Она вздохнула. Что ж, ее дело сейчас — сохранить детей до прихода Грона.
Вечером Эвер поднялся на верхний этаж храма и подошел к двери покоев, которые занимал Хранитель Власти. Охранявший дверь посвященный склонился в безмолвном приветствии и отодвинул занавеси. Вообще-то эти покои были предназначены для императора, когда он во время Семиртерия прибывал в храм поклониться Магр-покровительнице. Но сведущие люди понимали, что сейчас в них остановилась не менее важная персона. Хранители нечасто выбирались в мир с Острова, а когда такое происходило, они довольно ревниво относились к тому, чтобы их принимали соответственно их положению. Эвер усмехнулся. За исключением его самого. Но никто из Хранителей не считал его себе ровней. В том числе из-за того, что он проводил в миру намного больше времени, чем на Острове, и из-за того, что довольствовался скромной кельей вместо таких вот апартаментов или, вернее, почти таких, поскольку императорские были, естественно, в единственном числе, и из-за того, что носил скромный хитон, а иногда даже столу, в которых в Горгосе ходили только грязные иноземцы. Но, главное, из-за того, что, несмотря на все их хитроумные расчеты, он остался в живых.
Хранитель Власти был не один. Когда Эвер вошел в спальный покой, Хранитель как раз активно занимался поиском отличий жрицы-вестальницы от обычной женщины. Но, судя по всему, отличия никак не желали находиться. Эвер, услышав голоса и жеманный смех, отворил дверь и откинул занавеску. Вестальница удивленно посмотрела на него и воскликнула:
— О Магр, кто это?
Мужчина, лежащий на ней, резко повернул голову, метнув в посмевшего войти без разрешения гневный взгляд, и уже собрался бурно выразить свое крайнее раздражение. Однако, увидев, кто вошел, захлопнул рот. Со взглядом, правда, ему пришлось повозиться, но секунды три спустя он справился и с этим. С сожалением хлопнув жрицу по крепкому заду, Хранитель раздраженно буркнул:
— Выйди, женщина.
Та скинула ноги с кровати и поднялась, потянувшись всем телом. Грациозно-небрежно накинув на плечо истерзанную тунику, она легким движением поправила золоченый ошейник и лениво-развязно произнесла:
— Мне подождать?
Хранитель раздраженно поджал губы:
— Нет, иди. Нужна будешь — позову.
Женщина, виляя бедрами, прошла к выходу. Проходя мимо Эвера, она окинула его презрительным взглядом и фыркнула, пренебрежительно оттопырив нижнюю губу. Эвер все это время невозмутимо смотрел на Хранителя Власти и, когда жрица так оскорбительно высказала свое мнение в отношении Хранителя Порядка, заметил, как тот не сумел сдержать довольной улыбки. Правда, тут же взял себя в руки и, почти мгновенно переделав довольную улыбку в любезную, учтивым жестом указал брату Хранителю на кресло, стоящее у окна. Эвер с озабоченным видом подошел к указанному месту и уселся на кресло, изготовленное для императора Горгоса — человека героических пропорций, к тому же из-за возраста и вредных привычек еще изрядно их увеличившего. Когда он сел, оказалось, что ноги его не достают до пола, и это вновь вызвало мимолетную улыбку на лице Хранителя Власти. И тут Эвер внезапно почувствовал, что его охватывает какое-то лютое бешенство и дикая злость на Орден, Творца и весь этот мир. Он сам испугался своего чувства и, отвернувшись, крепко закрыл глаза, но времени на то, чтобы поддаваться эмоциям, не было. Послышался бархатный голос Хранителя Власти:
— Что привело вас ко мне в столь поздний час, брат Хранитель?
Эвер уже пришел в себя и, повернувшись к собеседнику изобразил милую улыбку:
— Я обдумал ваше предложение, брат Хранитель, — он сделал паузу, заметив, как сверкнули глаза собеседника. — И я считаю что вы абсолютно правы. Более того, я хотел бы, чтобы вы взяли на себя основное бремя противодействия Измененному. А я пока с помощью семьи попытаюсь получше узнать его слабости и болевые точки.
Глаза Хранителя Власти алчно блеснули, но тон, которым он произнес следующий вопрос, был подчеркнуто осторожным:
— Означает ли это, что вы вверяете в мои руки и судьбу его семьи?
Эвер развел руками:
— Да. — И, помолчав, продолжил извиняющимся тоном: — Просто я чувствую, что мне не хватит ни опыта, ни авторитета, дабы с наибольшей выгодой использовать открывающиеся возможности. Но в то же время я хотел бы помочь вам чем смогу.
Хранитель Власти важно кивнул:
— Что ж, мой друг. Смею вас уверить, вы приняли верное решение. Буду рад принять вашу помощь. — По его лицу пронеслась тень недовольства. Видимо, при мысли о том, что этот выскочка все-таки не отказался полностью от участия в предприятии. Но затем Хранитель Власти решил, что не стоит торопить события. Он сумел заставить этого мозгляка подарить ему свой успех, сумеет и полностью избавиться от него, когда придет время. Однако времени-то у него почти не осталось. Ни тот ни другой не знали, что одному из них осталось жить только две луны.

Грон проснулся около полудня. Вграм сидел у него в ногах. Грон осторожно повел взглядом из-под опущенных век и не заметил ничего подозрительного. Впрочем, если бы что-то было не так, он проснулся бы гораздо быстрее. Грон несколько раз напряг и расслабил мышцы, потом резко сел и потянулся. Вграм испуганно дернулся, но, увидев, что Грон просто потягивается, облегченно выдохнул и попытался улыбнуться. Грон спросил:
— Были проблемы? Вграм хихикнул:
— Ну, понятно, мало кому нравится, что новичок на этом дворе сразу убивает привратника, но он не был горгосцем. — Тут оборванец понял, что ляпнул что-то не то, и прикусил язык.
А Грон равнодушно спросил:
— Как насчет пожрать?
Вграм вздохнул. Грон растянул губы в ухмылке:
— Понятно. — Он потер лицо ладонью и поднялся на ноги. — Ладно, пошли искать пожрать.
Когда они подошли к воротам, откуда-то из развалин вывернулись четыре громоздкие, приземистые фигуры. Грон притормозил и бросил на оборванца вопросительный взгляд. Тот побледнел и съежился. Грон понимающе хмыкнул и повернулся к приближающимся мордоворотам, методично разминая пальцы. Шагов за семь громилы привычно разошлись полукругом и заговорили все разом, однако их речь причудливо сплелась в необычный, но понятный словесный ряд:
— Ты.
— Убил.
— Привратника. — Он.
— Должен был.
— Нам.
— Сорок золотых.
— Отдавай.
Вграма уже била дрожь.
— Это что за чучела? — поинтересовался у него Грон. Тот пробормотал едва шевелящимися от страха губами:
— Это Братья-гасилы. Они… — Он поперхнулся и шлепнулся на землю, потому что ноги его уже не держали.
Грон шумно вздохнул и ласково посоветовал:
— Шли бы вы, а? Целее будете.
Похоже, братья и не рассчитывали на какое-либо возмещение убытков, а просто искали повода подраться. Поэтому подобное развитие ситуации их только порадовало:
— Ты.
— Сын собаки.
— Сейчас получишь.
И братья обрадованно бросились в атаку. Грон змеиным движением скользнул к правому. В подобной свалке главное — драться только против одного. Первый из братьев от сильного удара ногой в грудь с грохотом врезался в стену. Но Грону пришлось Упасть и откатиться в сторону. У братишек оказалась хорошая Реакция и большой опыт. А поскольку первый уже начал подниматься, одной рукой держась за голову, а другой опираясь на стену, Грон заключил, что, для того чтобы их вырубить, придется попотеть. После того как Грону — в следующей последовательности — чуть не заехали увесистым камнем, размером с голову быка, по голове, куском доски по плечу и каким-то кнутом по животу или даже тому, что расположено чуть ниже, он слегка струхнул. Сначала он не хотел их увечить. Эти братки подходили ему, Грон их просчитал, — мужики выше всего на свете ставили силу. И он решил, что если надерет им зад, то возникнет большая вероятность того, что ему удастся их приручить. Но сейчас ему стало казаться, что он несколько переоценил свои способности. И надо было что-то делать. Грон подумал, что некоторые увечья братьям не повредят, и встретил очередного ударом стопы по гортани, слегка попридержав силу, чтобы ненароком не прикончить. Но с этими ребятами все было не как обычно. Опрокинутый ударом братец даже не кашлянул, он тут же вскочил и, сипло взревев, бросился в атаку. Грон угостил его туда же, но уже от души, а потом добрался до второго. Этот получил пяткой в основание шеи, когда, промахнувшись по Грону, пролетел мимо с очередным дрыном. Третий нарвался на прямой в «солнышко», который Грон не стал смягчать. Ему показалось, что он со всего размаха засветил кулаком по каменной стене. Последний тупо оглядел валявшихся братьев и, в полном соответствии со ставшей уже понятной за время этой схватки семейной традицией, ринулся в безнадежную атаку. Когда последний представитель славной семьи рухнул на усыпанный щебнем и обломками двор, Грон перевел дух и огляделся. За поединком наблюдало изрядное количество народу, потихоньку выбравшегося из своих дневных нор. Еще бы, лихой рев братьев мог поднять мертвых. Заметив, что Грон обратил на них внимание, зрители попытались тихо, но быстро ретироваться, однако не тут то было. Из-за спины Грона послышался начальственный вопль Вграма:
— А ну стоять!
Зрители послушно замерли на месте. Вграм вразвалочку, будто это он сам только что завалил Братьев-гасил, подошел к ближайшему и, небрежно кивнув на лежащие туши, плюнул сквозь зубы и бросил:
— Их мешки сюда.
Тот испуганно глянул на Грона, но Грон невозмутимо разглядывал облака, и незнакомый оборванец, вжав голову в плечи, юркнул в какой-то пролом, из которого, по всей вероятности, вылезли Братья-гасилы. Немного погодя он выволок четыре объемистых мешка. Вграм по-хозяйски вытряхнул их содержимое и принялся сортировать. Отобрав наиболее ценное, в том числе копченую козлятину, полкруга козьего сыра, несколько слегка зачерствевших ломтей хлеба и деревянную флягу, наполненную явно не водой, он быстро запихал это в два мешка, а остальное брезгливо пнул и громко объявил:
— Щерник!
Народ, пока Вграм был занят с мешками, потихоньку отползавший с занимаемых позиций, недовольно заворчал, но Вграм свирепо рыкнул:
— Ну!.. — И ворчание тут же прекратилось.
Вграм повернулся к Грону и подобострастно указал в сторону пролома, из которого приволокли вещи братишек:
— Прошу, хозяин.
Грон помедлил, разглядывая начавших шевелиться Братьев-гасил, и проследовал в указанном направлении.
Он прожил на «ночном дворе» пол-луны. И, похоже, то, что хозяином «ночного двора» стал одиночка, было вопиющим нарушением всех местных канонов. Поэтому первые несколько дней Грону еще трижды пришлось в схватках со стаями других претендентов силой подтверждать свое право на власть. Но, в отличие от первого раза, он особо не церемонился. Так что, как правило, стаи уползали обратно весьма и весьма потрепанные, а он оставался хозяином «ночного двора», в очередной раз подтверждавшим свое право на власть. И кончилось все это только тогда, когда на его стороне выступили Братья-гасилы. Причем обошлось даже без драки. Просто стоило очередным претендентам появиться на «ночном дворе» и начать громко поносить Грона, что являлось тут чем-то вроде официального вызова на поединок, как Братья-гасилы, вывернувшись из-за спины Грона, зарычали в своей обычной манере:
— Хорки. — Дай.
— Мы.
— Начистим.
— Им рыло!
По-видимому, несмотря на поражение, четверо братишек имели в местных кругах ОЧЕНЬ большой авторитет. Потому что претенденты тут же заткнулись и быстро ретировались. И больше никто не появлялся. Возможно, его теперь считали вожаком стаи братьев. Вграм, который неделю назад пытался доказать Грону, что оставлять при себе поверженных хозяев «ночного двора» — самая большая глупость, после столь эффектного выступления громил быстро переменил мнение. Но когда он попытался покровительственно похлопать старшего из братишек по шее, то тут же почувствовал, как на его горле сомкнулись железные пальцы, а ноги внезапно перестали касаться земли. Грон фыркнул и показал жестом, что с того достаточно, и старший из братьев швырнул Вграма на землю, сопроводив угрозой, как всегда высказанной коллективно:
— Еще. — Раз.
— Дернешься.
— Прибьем.
Для того чтобы добиться подобного послушания со стороны братьев, Грону пришлось приложить некоторые усилия. Началось с того, что после той памятной битвы Вграм с комичной настырностью и апломбом вразвалочку подошел к братьям и, пнув валявшиеся рядом мешки, развязно заявил:
— А ну выметайтесь с «ночного двора»!
И братья, похожие на огромных лохматых пастушьих собак-волкодавов, глухо заворчали, но послушно начали собирать вещи. Такова была традиция. Старые хозяева покидали «ночной двор» до тех пор, пока не принимали решения рискнуть и снова сделать вызов. Но Грон тихонько свистнул, заставив Вграма, будто дрессированную дворнягу, мигом развернуть нос в сторону хозяина, и отрицательно махнул рукой, негромко произнеся:
— Пусть остаются.
Вграм, как, впрочем, и Братья-гасилы, удивленно уставился на Грона. Но тот, сказав все, что он хотел сказать, повернулся и лениво двинулся в свои новые апартаменты. Вграм попытался что-то произнести, но сдержался и потрусил за тем, кого он признал своим хозяином, еще больше напоминая при этом послушную дворнягу. Братья-гасилы недоуменно переглянулись, но старший тут же сделал приглашающий жест, и все склонились к нему. Если этот глупец позволил им остаться, грешно было упускать возможность посчитаться с ним этой же ночью. Они появились перед рассветом. Грон, которому, как хозяину «ночного двора», не надо было шляться по городу в поисках пропитания, поскольку каждый, кто пользовался ночлегом на его территории, платил ему медный щерник, хорошо отоспался днем. И потому еще за пару часов до прибытия братьев подготовил им достойную встречу. Так что, когда братья, крадучись, подобрались к его апартаментам и с ревом ворвались внутрь, первое, что их встретило, было тяжелое бревно, подвешенное к потолку на двух канатах. Трое тут же отрубились. Четвертого Грон оприходовал сам. Когда братья наконец очнулись посреди двора, уже рассвело. Грон дождался, пока все четверо более-менее придут в себя, потом ухватил старшего за волосы и, притянув его рожу к своему лицу, внятно произнес:
— Уже второй раз. И я пока никого из вас не убил. Догадайся почему?
Спустя пару часов братьям представился случай убедиться, что они действительно являются исключением из правил. Из стаи в семь человек, рискнувших бросить вызов Грону, относительно целыми покинули «ночной двор» только трое. У двоих были в нескольких местах переломаны конечности, еще двое были мертвы. Одному Грон раздавил гортань, другому переломил позвоночник у основания черепа. Вечером следующего дня, после очередной схватки, старший из братьев подошел к пролому в стене и остановился, неуклюже переминаясь с ноги на ногу. Вграм по привычке попытался было петухом налететь на него, но брат так зыркнул на оборванца, что тот живо изменил траекторию движения и рванул в сторону, старательно делая вид, будто он направлялся совсем не к этой огромной лохматой образине. Грон не спеша встал и столь же неспешно подошел к брату. Тот неумело попытался изобразить поклон и протянул громадную, как лопата, ладонь, на которой лежало четыре медных щерника. Плата за постой. Все это сопровождалось блестящей, выразительной речью:
— Вот… Это… Мы… Все… Значит…
Грон спокойно взял деньги. Старший из братьев несколько мгновений постоял, потом бочком-бочком отодвинулся и, переваливаясь, побрел к своим. Но утром они пришли опять. На этот раз Грон не стал устраивать ничего серьезного, но, когда братья уже проникли внутрь, откуда-то из темного угла вдруг вылетел нож и пришпилил тунику старшего к здоровенной доске. А потом Грон поднял темный колпак, которым был закрыт свет масляной лампы, и медленно двинулся к ним. Трое, сразу после броска ножа выдвинувшиеся вперед и прикрывшие старшего, несколько отпрянули. Но ни один не отступил. Грон остановился прямо перед ними и, усмехнувшись, сделал жест рукой, приказывающий расступиться. Те только набычились. Тут старший что-то пробормотал, и они нехотя шагнули в стороны. Грон молча протянул руку, одним движением вытащил глубоко всаженный нож и повернулся спиной к нападавшим. За спиной тут же раздался какой-то звук. Грон, демонстративно не обращая на него внимания, отошел на несколько шагов и только потом развернулся. Один из братьев сидел на каменном полу, держась за ухо, а вид у старшего был очень рассерженный. Грон плеснул на дрова, сложенные в очаге, немного земляного масла и подпалил их от масляной лампы. Потом вынул из-за каменного обломка заранее приготовленную флягу с вином, полкруга сыра, вяленую баранью требуху и хлеб, разложил все это на чистой тряпке и, не глядя на братьев, сделал приглашающий жест. Напротив него сел старший, остальные устроились у брата за спиной. Грон отрезал хлеба, сыра, баранины и воткнул нож перед старшим братом. Тот сначала отрезал по куску всего младшим братьям, а потом себе. Грон протянул ему флягу, из которой перед этим отхлебнул сам. Некоторое время они молча ели. Спустя полчаса старший громко рыгнул, намекнув младшим, что культурным людям пора бы уж насытиться и прекратить жевать, и вытер губы жесткой ладонью. Грон тоже отставил флягу и отшвырнул в сторону остатки хлеба с сыром. За обломками что-то шевельнулось, протянулась рука, и остатки трапезы тут же исчезли. На некоторое время над местом совместной трапезы повисло молчание, потом братья заговорили:
— Почему. — Ты. — Нас.
— Не убил?
Грон выдержал приличествующую паузу и ответил:
— Скоро я покину этот город. Не хотелось бы оставлять «ночной двор» без присмотра.
Братья недоверчиво воззрились на него. Затем старший утробно рыкнул и вопросил с покушениями на почтительную интонацию:
— Как тебя зовут, Хозяин?
Грон мгновение промедлил, потом твердо произнес:
— Хорки.
Братья несколько мгновений удивленно взирали на него, потом уважительно, но неуклюже склонили голову.
На «ночном дворе» ночевало около шести десятков разного рода бродяг. И потому за четверть у Грона при всем том, что он каждый день пиршествовал бараньей требухой и дешевым кислым местным вином да прикупил кое-что из необходимых мелочей, скопилось почти семь серебряных зугарников. Поэтому, когда наступило утро базарного дня, он оделся в новую столу, купленную аж за полтора зугарника специально для этого случая, и в сопровождении Вграма и Братьев-гасил торжественно вышел из ворот «ночного двора» и двинулся на базар. Вход на базар свободным иноземцам был строго запрещен, только в качестве раба или слуги при корзине. Вот потому, когда Грон подошел к мытне, в которой уплачивали сбор за право торговли, толстый стражник поднял на него презрительный взгляд:
— Эй, ты, иноземец, куда прешь?
Братья-гасилы тут же вылезли из-за спины Грона и, нависнув над стражником, зарычали в привычной манере:
— Это.
— Наш.
— Слуга. — Он.
— Идет.
— С нами.
Стражник, ошарашенный столь недовольным видом этакой помеси быка и собаки-волкодава, растерянно пролепетал:
— Но у него нет корзины…
Старший свирепо оскалился и, как было заранее договорено, ткнул растопыренной пятерней в сторону рынка:
— Там. Купим. — И с угрозой злобно дернул головой: — Ну? Перепуганный стражник быстро закивал головой:
— Конечно, конечно, проходите, да пребудут над вами милости Щер, Зугар и Магр, господа.
Базар везде базар. По краям площади располагались капитальные лавки, ближе к центру шли крытые торговые ряды, а в самом центре было открытое пространство, просто заставленное корзинами с рыбой и рядами горшков, с площадкой для выступления акробатов и факиров. Грон вышагивал в толпе, прикрываемый со всех сторон мощными телами братьев. А у Вграма была своя задача, и потому, только они прошли мытню, он исчез. Наконец они вышли на самую середину площади. Там выступали пять акробатов, четверо из которых явно были братьями, а один просто на них очень похож. А может, он тоже был им братом, но только по матери или отцу. Грон посмотрел на их представление, потом незаметно вытащил из кошеля серебряный зугарник и жестом подозвал стоящего рядом мужчину в возрасте который подавал братьям реквизит. Мужик сначала огляделся не подзывает ли его какой-нибудь горгосец, и лишь после этого подбежал к Грону. Увидев размер подношения, он распахнул глаза. У иноземцев в Горгосе не могло быть ТАКИХ денег. Грон подмигнул мужику и сказал:
— К закату приходи на «ночной двор», есть разговор.
Мужик побледнел, но, увидев Братьев-гасил, выдвинувшихся из-за спины Грона, обреченно обронил:
— Да… господин.
В этот момент откуда-то вывернулся Вграм и с довольным лицом поманил Грона за собой. Грон проводил взглядом отошедшего мужика и двинулся сквозь толпу.
Лавку купца Сгранка он покинул уже затемно. Купец остался несколько ошеломленным открывающимися перспективами, а Вграм, все время разговора сидевший за спиной Грона и испускавший приглушенные возгласы, бежал рядом с ошарашенным видом. Грон усмехнулся. Ему нужны были деньги, причем много и скоро. Из чего следовало, что этому городу пришла пора познакомиться с настоящей организованной преступностью. И первое, чем он собирался заняться, был игорный бизнес. Причем начать он решил с ореховых скорлупок.
Спустя четверть он покидал Нграмк вместе с акробатами, и в его поясе были зашиты десять расписок Сгранка, по каждой из которых он мог получить двести золотых магриков и половинку разрубленной надвое золотой монеты, по которой Братья-гасилы должны были опознать его посланца, в случае если он не сможет приехать сам. А за спиной оставался город, сошедший с ума от трех скорлупок и шарика и не подозревающий, что уже подготовленный Гроном новый и смертельный удар носит название «лотерея».
— И вы хотите проникнуть туда, господин? — Самой, владелец труппы и отец акробатов, пятый из которых действительно был плодом греха одной горгоски с Самоем, был явно испуган. Грон его понимал. Тайное убежище Ордена выглядело богатым горгосским поместьем, а возможно, им и было. Судя по рассказу первосвященника с Ситакки, Орден вряд ли упустил бы возможность использовать дармовую рабочую силу, каковой являлись ученики.
— Нет. Это было бы бесполезно. Есть много способов узнать то, что мне надо, и без подобного риска.
Самой облегченно вздохнул. Но тут же нашел новую причину для беспокойства:
— Но если мы войдем в Сграр, покинуть его будет невозможно.
— Так ты собираешься всю оставшуюся жизнь давать представления только в Сграре? — полюбопытствовал Грон.
Самой смутился:
— Нет. Мы, конечно, поедем дальше. Но только после того, как глава городского совета сочтет, что мы дали уже достаточно представлений, и прикажет надсмотрщику за иноземцами сделать отметку на нашей подорожной. Без этого любой из горгосцев, встретившийся нам на дороге, может объявить нас своими рабами.
Грон стиснул зубы. Ну и порядочки.
— Значит, вас защищает только мятая полоска кожи. — Он криво ухмыльнулся. — Слабая защита.
Самой вздохнул:
— Да, господин, я знаю некоторых акробатов, которым это не помогло. Вернее, я так считаю, поскольку никогда их больше не видел. Мы стараемся не ходить далеко на север. Там много рудников и потому всегда нужны рабы. Пока нам везло.
Грон задумчиво посмотрел на небо. До заката оставалось еще около трех часов.
— Значит, ты говоришь, из города выйти невозможно?
— Да, господин.
— А вы всегда даете представления только в городе…
— Да, господин.
— А почему?
— ?!
Грон кивнул вниз, в лощину:
— Чем тебе не нравится эта большая богатая деревня? Самой непонимающе посмотрел в сторону, куда указывал Грон. Чуть погодя Самой потерянно протянул:
— Я не знаю, господин. Мы никогда не выступали в деревнях.
— А почему? Это запрещено? Самой мотнул головой:
— Нет. Я знаю, что некоторые труппы дают представления в деревнях, но мы ни разу…
— Значит, сегодня будет первый раз, — жестко перебил его Грон и направился к крытому фургону, в котором он передвигался по Горгосу вместе с акробатами уже целую четверть.
Деньги Сгранка позволили акробатам купить новые фургоны и лошадей, а также хорошо обновить реквизит. Грон собирался подвизаться на поприще метателя ножей, для чего закупил для себя десяток довольно приличных бронзовых клинков и заказал у плотника мишени. Согласно висящей у него теперь на шее полоске кожи, он уже несколько лет разъезжал по Горгосу с труппами акробатов. Подобные вещицы, своевременно снятые с бесхозных трупов, иногда позволяли хорошо пополнить карман прислужников местного общественного крематория, обиходующего бедняков и иноземцев. Самой устало посмотрел в спину удалявшемуся человеку, столь внезапно свалившемуся на его седую голову, и понуро побрел к своим ребятишкам.
Представление началось на славу. Грон в этот вечер не хотел выступать. Его задача на ближайшие два вечера была проста. Найти кого-нибудь из обслуги поместья и попытаться поближе с ними познакомиться. Он не был уверен, что это удастся сделать в первый же вечер, но в таких местах слухи распространяются быстро…
Ему повезло буквально в первый же час представления. Рослая, под стать ему, тридцатилетняя кухарка, с огромной корзиной и пышными формами, несколько раз стрельнула глазами в его сторону. Грон, еще в начале вечера занявший позицию рядом с этаким увальнем, смотревшим на акробатов разинув рот, ткнул того в бок и спросил на ухо:
— Что это за бабенка?
Парень тупо хлопнул глазами, потом осознал вопрос и, расплывшись в улыбке, ответил:
— А, это Лграна, кухарка из поместья. Сладкая баба, но стерва. Ты от нее держись подальше. Она любого мужика в постель может затащить. — Он окинул взглядом Грона и гыкнул: — Даже с иноземцами путалась.
Грон хмыкнул. В деревнях, как он и рассчитывал, нравы были попроще. Как сегодня выяснилось из рассказа Самоя, акробат приобрел пятого сына именно после представления в одной из деревень. Надо полагать, этим и было вызвано его нежелание выступать в деревнях.
— Вообще-то я не думаю, что они уж очень сопротивлялись, — поддержал разговор Грон.
— Так она ж изведет. Для ее дырки три отростка надо, чтобы, пока один работал, остальные отдыхали. А иначе — засмеет. Но… ядреная баба, ой ядреная. — Мужик сладко вздохнул. — Оттого ее, наверное, хозяева из столицы и отправили. Она у нас всего две луны, а уже половину мужиков перепробовала. Тех, кто на передок послабже. Остальные дюже опасаются.
Грон со знанием дела кивнул и, повернувшись, поманил Самоя:
— Сразу, как отработаете, объявишь меня.
Самой не мог упустить такой важный повод испугаться и в мгновение ока побледнел.
Грон был в ударе. Ножи слушались малейшего движения руки, а под конец он вывел из толпы Лграну и предложил ей встать у мишени. Красотка кокетливо надула губки и приняла несколько фривольную позу. Грон поднял руки, взывая к тишине. Народ замер. Грон зажал в каждой руке по два ножа, а еще один взял кончиками пальцев. Примерившись, он легонько подбросил пятый нож и, когда тот, кувыркнувшись в воздухе, начал падать, резким движением рук метнул ножи, в последний момент подхватив у самой земли пятый и послав его вдогон. В полной тишине ножи со звоном воткнулись в дерево совсем рядом с изящными ушками, распоров платье с обеих сторон груди, а последний, пятый, пробив подол, вошел прямо между ног, возможно даже срезав курчавые волоски. Грон бросил на потрясенную женщину горячий взгляд, под восторженный рев и дождем посыпавшиеся щерники вырвал из дерева ножи и, собрав их в подобие букета, преподнес ей, опустившись на одно колено и прижав к груди левую руку. Лграна несколько мгновений еще постояла, привалившись спиной к мишени, а потом с легким вздохом приняла букет. Грон пригляделся и чуть не присвистнул. Вот это номер! Ее дыхание было прерывистым, взгляд осоловелым, а щеки разрумянились. Судя по всему, она кончила прямо у мишени. Он вскочил, галантно обхватил ее за талию и увел от мишени, свирепо мотнув головой в сторону Самоя. Тот поспешно выпустил своих ребят, и толпа тут же уставилась на них. Грон усадил женщину на землю за фургонами и сбегал к себе за вином. Когда он вернулся с кувшином, женщина уже оклемалась. Залпом выпив стакан, она вперила в Грона горящий взгляд и, внезапно протянув руку, вцепилась ему в пах.
— Откуда ты взялся, красавчик? Грон, охнув про себя, оторвал ее руку.
— Издалека, сладкая, — расплылся он в улыбке.
Лграна надула губки, потом поднялась и, сняв шаль, обмотанную вокруг пояса, прикрыла свою роскошную грудь, почти вывалившуюся сквозь разрезы, сделанные его ножами по бокам лифа. Дырка в юбке была почти не видна. Прижавшись к бедру Грона, Лграна жарко зашептала ему на ухо:
— К полуночи приходи к прошлогодним стогам на границе поместья. — И, куснув его за ухо, двинулась к своей корзине призывно виляя бедрами.
Утром, когда Лграна, шатаясь, поднялась с истерзанного соломенного ложа и, сгребя в охапку платье, как была нагишом побрела в сторону поместья, Грон, морщась от боли во всем теле, осторожно оделся и, аккуратно и широко переставляя ноги, двинулся к фургонам. Следовало обдумать все, что ему рассказала Лграна в перерывах между основным занятием сегодняшней ночи. А главное, надо было сказать Самою, чтобы упаковывался. Потому как пора было отправляться дальше. После сегодняшней ночи Грон понял, что еще одну такую он не выдержит.
Сграр они покинули спустя пол-луны. Все это время Грон провел, напряженно обдумывая не только дальнейший маршрут, но и пути отхода. Лграна не подвела. Она знала все и обо всех. Вообще Грон был даже слегка испуган столь крупной удачей, что обрушилась на него в тот день, вернее, ночь. То, что он думал устанавливать постепенно, переходя от одного источника к другому, двигаясь к цели шаг за шагом, он вдруг получил будто на серебряном блюдечке. Лграна за свою бурную жизнь прошла путь по многим убежищам Ордена, часто прокладывая его не столько своим поварским умением, сколько умением другого рода. Так она добралась до главного храма Магр. Ее частенько приглашал в свои палаты даже сам Верховный жрец Вграр. Впрочем, не так часто, как ей хотелось бы, да и силенок у него для нее явно было маловато. Он вообще предпочитал большую часть их тратить на удовлетворение своих честолюбивых амбиций, а не на удовлетворение собственной похоти. Однако на менее ненасытную махрушку, чем была у Лграны, его хватило бы с лихвой. А Лгране было мало, и она добирала где могла. Узнав об этом, Верховный жрец, довольно высоко ставивший свои мужские достоинства, был оскорблен в лучших чувствах. Вследствие чего Лграна, до того с каждым перемещением постоянно приближавшаяся к столице, в два счета оказалась в начале пути. Правда, гораздо южнее того места, откуда начала. Все это Лграна сообщила ему, конечно, не напрямую. Просто в перерывах между скачками она начинала вспоминать своих мужиков, а Грон, умело поддакивая и вставляя даже не вопросы, а восклицания по поводу того, что там, наверно, холодно, а там душно, и как это можно в пещерах жить, и разве можно такие домины из камня построить, они ж, наверно, обрушатся, и тому подобные, заставлял ее достаточно подробно описывать все места, в которых она побывала, и их обитателей. И, естественно, их мужские достоинства. Хотя это она описывала исключительно по собственной инициативе, оценивая их, надо сказать, чрезвычайно низко. Но главное он узнал под утро. Лграна как раз обрабатывала его языком. Грон задал вроде бы ничего не значащий, но подготавливающий почву для следующего вопрос — как страшно, наверно, в подземельях главного храма и какие несчастные пленники, что туда попали. Лграна, оторвавшись от своей соски, фыркнула:
— Кому как, сладкий мой. Перед самым моим отъездом туда приволокли одну фифочку, причем с детишками. Так ты представь себе, ей даже кровать и стол в подземелье спустили. Свитки из вивлиофики таскают. Кормят, что твою матрону. Так что нечего таких жалеть. — И она снова занялась любимым делом, а Грон едва сдержался, чтобы не отшвырнуть ее, не припустить к фургонам и не рвануть прямо в столицу. Но, конечно, не сделал ничего такого.
И вот сейчас он напряженно размышлял над тем, как все лучше устроить. Пути отхода были предусмотрены. Тамор со своим кораблем регулярно курсировал между Аккумом и Нграмком, возя кожи, необработанную шерсть и постоянно мелькая на глазах у портовых стражников и чиновников. А в столице группа акробатов кочевала по пяти столичным базарам, лишь иногда отлучаясь в городки, расположенные не дальше чем в трех днях пути. Она была сформирована из двух десятков людей, которых они подготовили с Ягом. Но выходить на связь с ними нужно было осторожно — глупее, чем оказаться опознанным и схваченным в самом сердце Горгоса, придумать было нельзя. Наконец, когда они уже были готовы покинуть Сграр, Грон пришел к Самою:
— Куда думаешь отправляться дальше, Самой?
Тот моментом испугался и, втянув голову в плечи, забормотал:
— Но… Господин… Акробаты… Труппа… Мы обычно… Грон вздохнул и сказал прямо:
— Мне нужно в столицу. — И, подождав минуту в надежде, что Самой придет в себя, но так и не дождавшись, жестко закончил: — И побыстрее.
И вот уже вторую четверть два фургона тащились на север. Грону хотелось вскочить на коня и преодолеть это расстояние за одну четверть, но делать этого было нельзя. Его остановили бы на первой же заставе, которые попадались здесь каждые двадцать миль. А прорываться к главному храму, оставляя за собой хвост разгромленных застав, было все равно что выйти на главный базар столицы и заорать:
— Я — Грон, командор Корпуса!
Вернее, орать на базаре было безопаснее. Могли не поверить Поэтому иной альтернативы, чем такое неторопливое продвижение к цели, не было. Но при этом возникала другая опасность. Полученная им информация могла устареть, Толлу с детьми могли перевести в другое место. Посему Грон мучился неизвестностью и клял Горгос с его дурацкими порядками. Правда, про себя.
Беда пришла часа за два перед закатом. Позже Грон, по здравом рассуждении, понял, что чего-либо подобного следовало ожидать. Судьба имеет привычку разбавлять сладкий сироп удач горечью бед и поражений. А уж ему-то она сразу отвалила удач полной мерой.
Кряжистый, чернявый мужик, поросший волосами, казалось, даже на лбу, вылез из придорожных кустов и по-хозяйски схватил под уздцы коня, запряженного в передний фургон.
— Все, иноземцы, кончилась ваша дорога.
Самой, уже выскочивший из фургона и замерший у облучка, вмиг все понял и побледнел. Это были охотники за рабами.
Когда Грон выбрался наружу, акробаты уже были связаны. Его схватили двое. Всего охотников было семь человек, вооруженных плетьми, короткими мечами и арканами. Грон окинул их оценивающим взглядом. Крепкие, лохматые мужики, привычные скорее к мотыге или рукоятке плети, чем к мечу. Он мог бы сделать их без особых проблем. Но… что потом? Как добраться до столицы? Куда девать трупы? И что, если, пока он будет заниматься убийством, на дороге появится кто-то еще. Конечно, все эти вопросы с течением времени никуда бы не исчезли, но подумать над их решением можно было и позже. Когда выяснится, куда и зачем их везут.
Их связали и повезли в их же фургонах. Ехать пришлось недолго. Часа через два они въехали на территорию небольшого поместья. Грона выволокли из фургона, и он, окинув взглядом поместье, понял, почему эти мужики предпочли такой способ получения рабов. Вряд ли у здешних хозяев были лишние деньги на новых рабов. Из покосившегося дома вышел еще один представитель этой банды. Судя по столь же засаленной, но более богатой одежде, это был главарь.
— Ну, Волосатый, кого на этот раз?
Волосатый спрыгнул с коня и подобострастно поклонился:
— Акробаты.
Хозяин презрительно сморщился:
— За этих много не дадут. Кому нужны акробаты? Ну да ладно, волоки их в барак. Клеймить завтра будем. — Он кивнул в сторону барака: — Туда их.
Когда за пленниками захлопнулись ворота барака, Грон некоторое время полежал, прислушиваясь, а потом начал осторожно двигать суставами, с противным хрустом извлекая их из суставных сумок. Через полчаса он сумел переместить руки вперед и заняться узлами на ногах. Еще через несколько минут он уже был свободен. Акробаты смотрели на него разинув рты. Грон негромко произнес:
— Ну что, развязать или собираетесь оставаться здесь? Самой тут же затрясся, но у ребят загорелись глаза. Грон быстро распутал двоих и, наказав им тихо помочь остальным, скользнул к воротам. Сквозь прогнившие доски был виден одинокий охранник, безмятежно похрапывающий у самых ворот. Грон, отойдя к противоположной стене, начал осторожно карабкаться наверх. Конечно, можно было выбить хлипкие ворота и, быстро прикончив охранника, броситься в дом. Но существовала очень большая вероятность того, что грохот рухнувших воротин перебудит всех на две мили в окружности. А лезть в дом, не ведая расположения противников, представлялось ему не очень разумным. К тому же ночной бой — дело непредсказуемое. Ночью зачастую выигрывает не самый умелый, а самый незаметный. Кто-то, к примеру, мог подчиниться естественным рефлексам и, вместо того чтобы броситься в бой, дунуть в темноту. А у него не было времени искать пугливых. И потом, судя по словам главаря и состоянию строений, его предположение о том, что их захватили бедные земледельцы, оказалось неверным. Скорее всего, это все-таки была банда, профессионально промышлявшая этим ремеслом, а значит, им приходилось всегда Держаться настороже. В рассуждении чего он избрал самый тихий вариант.
Охранник даже не успел проснуться. Грон зажал ему рот и, обхватив руками голову, резко крутанул ее к плечу. Хруст сломавшихся позвонков прозвучал в ночной тишине прямо-таки оглушительно. Грон скользнул к фургонам. Эти горе-налетчики Даже не удосужились их разгрузить, только распрягли и пустили пастись лошадей. Он сразу же нащупал свои ножи. Вытащив их, он перекинул один в правую руку, зажав остальные в левой и, быстро разувшись, стремительно и бесшумно двинул к дому. Внутрь он проник через выломанное окно. Все, кроме главаря спали в одной комнате. Грон примерился и, осторожно ступая двинулся через комнату, с каждым шагом нанося короткий удар Однако в середине комнаты, когда противников осталось всего двое, прогнившая половица лопнула с громким треском. Оба оставшихся противника вскинулись и ошалело уставились на Грона. Он не стал ждать, пока они придут в себя, а, выпустив лишние ножи из левой руки и оставив в ней только один, метнул оба ножа обеими руками. Они вошли в тела одновременно. Из комнаты главаря послышался шум. Грон быстро подобрал валявшиеся под ногами ножи и скользнул к окну. Отсюда он держал в поле зрения и окно комнаты главаря, и дверь. Но главарь оказался умнее. Он проломил ветхую стену строения и рванул через поле. Грон выскочил на улицу и примерился. По его прикидке, до главаря было уже шагов сорок, тем более ночь скрадывает расстояние, так что он метнул ножи обеими руками. Один чуть выше другого. Как ни странно, попали оба. Грон перевел дух, и, подойдя к бараку, выбил щеколду, и открыл ворота. Махнув рукой в сторону фургонов, он громко сказал:
— Запрягайте лошадей, — и, подхватив за ноги мертвого охранника, поволок его к дому.
Притащив напоследок труп главаря, Грон собрал в доме кучу досок и соломы и разложил поверх нее трупы. Потом обыскал карманы, кошели и мешки и сложил рядом деньги. Он собирался представить дело как несчастный случай. И если стража, прибывшая на пожар с ближайшей заставы, найдет среди сгоревших вещей еще и деньги, то вряд ли у кого возникнет мысль, что могло быть по-другому. Грон придирчиво оглядел создание рук своих и занялся конструкцией, которая должна была поджечь дом, когда они будут уже далеко от места пожара, дабы никто не смог связать это происшествие с ними.
Полчаса спустя они снова катили по дороге в сторону столицы. Самой привычно трясся, а Грон уже в который раз все мысленно проверял. Свеча должна была гореть часа три, в самом нижнем положении она пережжет полосу ткани, и на пол, обильно политый маслом, упадет масляная лампа. На то, чтобы разгорелся пожар, положим еще полчаса, а к тому моменту они будут уже за второй заставой. Так что даже если кому и придет в голову связать фургоны акробатов со сгоревшими телами в заброшенном доме, что-либо предпринимать будет уже поздно. И потом, Грон сильно надеялся, что монеты, найденные на пепелище, заткнут рот любому, у кого могут возникнуть какие-то сомнения.
В столицу они прибыли к вечеру. С того момента, как Грон сошел с корабля в Нграмке, прошло уже больше трех лун. То, что они подъезжают к столице, стало ясно еще за день пути. Сначала вдоль дороги появились верстовые столбы. А когда до столицы остался час пути, грубо обтесанные каменные столбики сменили роскошные мраморные колонны. Перед самыми городскими воротами, которые представляли собой огромную мраморную арку — поскольку город уже давно перерос не только кольцо мощных внешних стен, но и даже просто обозначенную мраморными тумбами городскую черту, — была обширная мощеная площадка, украшенная вереницей мраморных статуй. Но до самих ворот они почти полчаса ехали по дороге, зажатой с обеих сторон домами, тавернами, постоялыми дворами. И от обычной городской улицы эта дорога отличалась только теми же мраморными верстовыми столбами, многие из которых предприимчивые хозяева постоялых дворов приспособили под коновязи. Враг уже много столетий не переступал границ Горгоса, а рабы и иноземцы находились под слишком жестким контролем, чтобы иметь какой-нибудь шанс организоваться. Так что стены города давно уже не служили защитой. И даже в некоторых укромных местах уже стали источником дармового кирпича. Город оыл олицетворением величия Горгоса. Он был как минимум в пять раз больше, чем Эллор. Огромные дома в пять — семь этажей, зачастую занимающие целый квартал, были украшены роскошной лепниной, правда местами обвалившейся. Но Самой рассказывал, что весной, ко Дню тезоименитства, владельцы были обязаны заново отделывать фасад. Правда, этим их обязанности и ограничивались. И часто прогнившие балки перекрытия внутри домов просто подпирали бревнами. Как рассказывал тот же Самой, в этих величественных домах были только узкие клетушки, в которых ютились жители самого блистательного города Ооконы, и не было предусмотрено никаких кухонь. Поэтому жители питались в тысячах маленьких таверн, да и вообще большую часть времени проводили на воздухе. По этой причине улицы были плотно забиты народом. В глазах рябило от ярких одежд. Кстати, это тоже было строгое повеление властей. Жители столицы могли есть раз в день, но выглядеть они должны были блестяще. Городская стража с нищими и оборванцами не церемонилась: тому, кто попадался в первый раз, отрубали правую ладонь, а тех, кого ловили с уже отрубленной ладонью, просто отдавали в главный храм Магр для ритуальных жертвоприношений. Так что никакого «ночного двора» в столице не было. В отличие от других городов, у ворот не было мытни. Когда Грон спросил об этом Самоя, тот, едва они проехали ворота, принявшийся было что-то высматривать, только пожал плечами.
— Они говорят, что их столица — величайший город мира. А потому всякий, кто хочет восхититься этим чудом, может войти в город свободно. Но лучше платить за въезд в любом другом городе, чем жить здесь. Никакой прибыли, только убыток. Публика здесь пресыщенная, а цены… — Он на мгновение закатил глаза, а потом снова принялся что-то высматривать, осторожно правя лошадьми в плотной толпе людей и повозок.
Наконец Самой увидел то, что искал. Это был постоялый двор. В столь большом городе существовали даже специальные постоялые дворы для иноземцев. Пока что лучшим, о чем Грон слыхал, были отдельные комнаты на постоялых дворах Нграмка. Им-то приходилось ночевать или в конюшне, рядом с лошадьми, или в собственных фургонах на заднем дворе. Фургон ловко втиснулся в промежуток между пешеходами и, грохоча по бревенчатой мостовой, въехал в распахнутые ворота. Грон слез с облучка, на котором устроился перед въездом в город, и огляделся. Обычный постоялый двор: конюшня, отхожие места в углу, но за забором слышался многоголосый шум огромного города. Они были в столице. До главного храма Магр оставалось полдня пути.
На следующий день в его комнату робко постучал Самой. Грон, к тому моменту уже поднявшийся и делавший растяжку, рявкнул:
— Открыто.
Самой торопливо отворил дверь и испуганно возник на пороге.
— Простите, господин…
Грон повернулся так резко, что Самой вздрогнул.
— Самой, сколько раз тебе говорить — я для тебя не господин, особенно сейчас. Я — такой же акробат, как и все остальные в твоей труппе.
Самой побледнел и быстро закивал головой. Грон тяжело вздохнул. У Самоя страх, несмотря на то что он был его естественной эмоцией, мог легко забить все остальные чувства.
— Ну, какие проблемы?
— Простите, гос… Грон. Я должен взять вашу подорожную и отметить у квартального надзирателя за иноземцами. А то вам нельзя будет покинуть постоялый двор.
Грон молча снял кожаную полоску, болтавшуюся на шнурке на шее, и протянул Самою. Тот схватил подорожную и исчез за дверью.
Они с парнями уже завтракали, когда в обеденный зал вбежал белый как мел Самой. Грон, при виде его лица почуявший неладное, живо доел мясо с тушеными овощами и подошел к Самою, который рухнул на лавку у входа и привалился к стене, разевая рот как рыба, выброшенная на берег.
— Что случилось?
— Там… Надсмотрщик… Он вас… Он того… Он знает того акробата.
Грон напрягся. Этого еще не хватало.
— Где он?
— За воротами.
— А почему сразу сюда не пошел?
— Сюда? — От такого вопроса Самой даже слегка успокоился. — Здесь же иноземцы…
— Он знает, что я не тот, за кого себя выдаю? Самой горестно кивнул.
— Он расспрашивал меня, чем вы занимаетесь в труппе, и я ему рассказал. Тогда он спросил, как вы выглядите. А когда я рассказал, он расхохотался и, ткнув пальцем в какую-то отметку, сказал, что сам отмечал эту подорожную прошлой осенью. Так что не стоит его дурить.
— Он со стражей?
Самой отрицательно мотнул головой. Грон задумался. Это навевало определенные надежды. Если бы надсмотрщик хотел его забрать, то наверняка пришел бы со стражником. А, впрочем, возможно, у него столь развито профессиональное презрение к иноземцам, что ему не пришло в голову, что кто-то из них может сопротивляться. Грон проиграл несколько вариантов, начиная от того, чтобы рвануть через забор, и кончая убийством надсмотрщика, но, насколько он смог понять, в столице без отметки в подорожной и специального жетона иноземцам делать нечего. Моментально загребут в рабские бараки, так что по всему выходило, что надо рискнуть. Он сунул руку в кошель и двинулся к двери.
Надсмотрщик за иноземцами оказался дородным мужчиной с необъятным брюхом, вываливающимся из-под ремня. Он стоял подбоченясь, у ворот постоялого двора и смотрел на дверь. Грон двинулся к нему, напряженно его разглядывая и готовый к любому развитию ситуации. Когда он подошел вплотную и подобострастно поклонился, надсмотрщик хмыкнул и довольно хлопнул себя по животу.
— Значит, говоришь, Искуан?
Это имя стояло на его подорожной.
— Да, господин. Надсмотрщик хохотнул:
— Мне-то не ври. Искуан ровно вполовину меньше тебя и с таким же, как у меня, брюхом. Да и к тому же он сроду не мог ножом не то что куда-то, а с первого раза по куску мяса попасть. Вот глотка, да, у него была славная. Любой огонь выдерживала, хоть настоящий, хоть жидкий, а жидкий так и любила.
Грон слегка расслабился:
— Я тоже люблю, господин, может, вы позволите мне вам это доказать?
Надсмотрщик нахмурился, потом степенно кивнул и, важно повернувшись, двинулся сквозь толпу, величественно раздвигая ее брюхом. Таверна, в которую они пришли, была очень приличной. Это соответственно отражалось в ценах. Надсмотрщик по-хозяйски кивнул служанке и наговорил заказ длиною в локоть. Грон заказал телячьи мозги с горохом, но вина на два кувшина больше. Конечно, сам он их пить не собирался. Это понял и надсмотрщик, который одобрительно покосился на Грона и в ожидании заказанного сложил руки на пузе.
— Как тебя зовут на самом деле-то?
Грон состроил самую робкую физиономию и выдавил:
— Могион. Надсмотрщик вздохнул:
— Ну, что будем делать, Могион? Рабские бараки?
Грон очень натурально вздрогнул и съежился. Надсмотрщик ухмыльнулся:
— Ладно, я знаю, что вашему брату часто тяжко живется на окраинах мира. Потому и лезете в Горогос, как вас только не гони.
В этот момент принесли заказ. Надсмотрщик со снисходительным лицом пододвинул свой тазик с пищей и принялся поглощать ее, делая это со столь ужасающей скоростью, что Грон невольно восхитился. Всегда приятно видеть профессионала в любой области. Он закончил со своим тазиком чуть ли не раньше, чем Грон, миска которого составляла по объему едва четверть от его, одолел половину своей порции. Затем с задумчивой физиономией уполовинил последний из оставшихся кувшинов с вином, который Грон простодушно посчитал своим, — ну кто мог подумать, что ему будет мало пяти кувшинов на одного, — и, сыто рыгнув, откинулся к стене.
— Ну так что, Могион? Что ты надумал? Грон снова съежился:
— Полагаюсь на ваше милосердие, господин. Надсмотрщик тяжело вздохнул:
— Где моя дверь, знаешь?
Грон торопливо кивнул, хотя это было неправдой. Но если он не сможет отыскать дверь надсмотрщика за иноземцами, грош ему цена.
— Значит, с тебя зугарник. Каждый день, — невозмутимо закончил надсмотрщик.
Грон тут же состроил на лице выражение крайнего ужаса. Для бедного акробата в столице это была ужасающая сумма, но для него с его расписками двухнедельное пребывание в столице обходилось меньше чем в два золотых. Надсмотрщик с усмешкой смотрел на Грона, и тот, перекорежив всю физиономию, сдавленно ответил:
— Да, господин.
Надсмотрщик снисходительно кивнул, хлопнул его по плечу и, буркнув:
— До завтра, Искуан, — вышел из таверны.
У столика тут же возник прислужник и, бросив на Грона презрительный взгляд, пробормотал сквозь зубы:
— Зугарник и семь щерников.
Грон хотел небрежно кинуть на стол два зугарника, но тут ему пришло в голову, что надсмотрщик, как видно, частенько захаживает в эту таверну. А Грону совсем не нужно, чтобы ему донесли, как нищий акробат разбрасывается деньгами. Поэтому он болезненно скривился и, выгребя из кошеля горсть щерников, со страдающим лицом стал выкладывать на стол монету за монетой.
Когда Грон появился на своем постоялом дворе, Самой, увидев его, тут же побледнел и отвел глаза. Грон сел рядом и сказал:
— Каждый день я буду платить ему зугарник.
Самой осторожно покосился на Грона и слегка расслабился.
— Простите, гос… я думал, что… ты его… — Он запнулся, и Грон закончил за него:
— Убил. Самой кивнул.
— Труп врага не всегда решает все проблемы, — вздохнул Грон. — Часто он только увеличивает их число.
Самой уставился на Грона, но тот уже встал и направился в свою комнату.
Своих ребят Грон нашел к исходу четверти. Эдон, старший группы, сначала не поверил, что это Грон. Он с веселой улыбкой и протянутой шапкой шел по кругу, когда его глаза встретились со взглядом Грона. В глазах Эдона мелькнуло удивление, почти мгновенно погасшее. И, получив щерник, он весело произнес:
— Ты очень похож на одного моего знакомого, парень. Думаю, очень многие страшно удивились бы, увидев его здесь.
Грон, которому не нужна была немая сцена на глазах у сотни зрителей, состроил глупое лицо и молча кивнул. Когда Грон после представления появился у палаток, Эдон, заметив его, воскликнул:
— Ну что я говорил, одно лицо! Грон усмехнулся:
— Ты прав, Эдон, я действительно похож на одного твоего знакомого.
У парней от удивления отвисли челюсти. Грон покачал головой.
— Ладно, парни, закройте рты, зубы простудите. Эдон пришел в себя первым:
— Это действительно ты, Грон? Грон кивнул.
— Но… почему?
— Они украли Толлу и детей, — глухо произнес Грон. Бойцы переглянулись и как-то подтянулись.
— Ладно, об этом не здесь, где вас найти?
— Мы остановились в таверне «Отрубленное ухо».
Из-за полога раздался свист и выкрики. Это означало, что очередной акробат закончил выступление. Ребятам пора было работать, и Грон вышел из палатки.
Вечером в «Отрубленном ухе» он слушал рассказ Эдона. Бойцы устроились в Горгосе не без комфорта. Закалка «ночных кошек», из которых в основном и была сформирована эта группа, помогла и на артистическом поприще. Труппа пользовалась популярностью и стала завсегдатаем местных базаров. Многие столичные жители специально ходили на «Веселых шутников», поскольку ребята частенько устраивали грубые шуточки, то скинув кому-нибудь на голову птичье гнездо, то облив водой. Кроме того, им удалось развернуть солидную сеть из местных кухарок, зеленщиц, прачек и иной обслуги, по большей части состоящей из иноземцев. А в нескольких местах даже обустроили небольшие склады с оружием. И, что было немаловажным, они хорошо подкармливали своего надсмотрщика за иноземцами. По причине чего тот был готов пробить им на подорожной любой маршрут.
— Короче, главное — узнать, где они держат базиллису. А вытащить ее оттуда мы сумеем.
Грон, до сего момента молча слушавший доклад, негромко произнес:
— Ее держат в главном храме Магр. Бойцы переглянулись.
— Тогда… — заговорил Эдон.
— Нет, — перебил Грон, — я знаю, что каждый день их могут оттуда увести. Но освобождать их только для того, чтобы через несколько дней поймали нас всех… — Он помолчал, давая возможность привыкнуть к этой мысли, и спокойно закончил: — У нас есть четверть, чтобы подготовить операцию и отход.
Хотя Эдон предложил Грону устроить его перевод в их труппу, Грон отказался. Это не соответствовало плану, который он в общих чертах продумал еще в Сграре. Орден сумеет оповестить все уголки Горгоса о побеге пленников в течение суток. Зная о возможностях Мест власти, в этом можно было не сомневаться, но искать, скорее всего, будут именно женщину с двумя детьми, причем определенного вида. Поэтому он собирался с помощью Самоя добыть краску для волос и пигмент для кожи. Согласно его плану, отходить они должны были по трем направлениям. «Веселые шутники» разделялись на две труппы и уходили на юго- и северо-восток, к ближайшим от столицы портам на побережье. Они должны были сопровождать детей. Их задача была любым путем попасть на корабль и выйти в открытое море. По приказу Грона на расстоянии прямой видимости от горгосского побережья курсировали двойки унирем. Грон же с Толлой должны были уходить на юго-запад, в сторону Нграмка, вместе с труппой Самоя. Эта группа была наиболее уязвимой и двигалась самым кружным путем, но с ней шел сам Грон…
Четверть была заполнена бурной деятельностью. Наконец однажды вечером Грон, как обычно, вошел в дверь надсмотрщика за иноземцами и, униженно поклонившись, осторожно положил зугарник тому на стол. Пузан сгреб монету со стола и, поскольку Грон остался недвижим, вопросительно посмотрел на него:
— Чего тебе?
Грон надрывно забормотал:
— Господин, я больше не могу, господин. Самой постоянно шпыняет меня, потому что я их объедаю. Все деньги, что я зарабатываю, я отдаю вам больше ни на что у меня не хватает. Позвольте мне уехать.
Надсмотрщик поджал губы. Он не собирался так быстро прощаться с дополнительным доходом.
— Нечего ныть. Работать надо больше. Грон всхлипнул:
— Я работаю, господин, но вчера у меня дрогнула рука, и я чуть не промахнулся. Нож прошел над самым черепом, господин стражник был очень недоволен.
— Какой стражник? — насторожился надсмотрщик. Грон смущенно развел руками:
— Я вызываю из толпы добровольца, чтобы показать свое искусство, и на этот раз вышел он. А потом выяснилось, что он оказался стражником дома Лграйка.
Надсмотрщик подскочил:
— Ты чуть не убил стражника уважаемого Лграйка?! Грон испуганно присел:
— Простите, господин, я же говорю — рука дрогнула и… Надсмотрщик побагровел. Пожалуй, такая мзда могла выйти боком.
— Давай подорожную.
Грон тут же стянул с шеи полоску кожи и протянул ему. Надсмотрщик быстро пробил отметку и ворчливо спросил:
— Куда пойдешь? Грон вздохнул:
— В Нграмк. Я думаю совсем покинуть Горгос.
Надсмотрщик, который, пробив печать, немного успокоился, изрек:
— Да, парень, Горгос не для таких, как ты. Если бы нам не были настолько противны ваши рожи, мы давно научили бы вас, как надо жить. И, возможно, тогда вы не слетались бы к нам, как пчелы на мед.
Грону пришло на ум сравнение с мухами и некоей массой, но он благоразумно промолчал. Надсмотрщик несколько раз стукнул своей печатью и протянул подорожную, сопроводив грозным указанием:
— Если передумаешь уезжать — в столицу больше не суйся, живо упеку в рабские бараки.
На следующее утро фургоны «Веселых шутников» покинули столицу. Спустя три часа после того, как последние дома исчезли за поворотом, фургоны свернули в рощицу и остановились на хорошо укрытой деревьями лесистой полянке. Бойцы выскочили из фургонов и шустро разрыли яму у корней развесистого платана. Там оказался сундук, в котором находилось около трех десятков неплохих бронзовых мечей и кинжалов, а также около сотни сюрикенов, завернутых в масленые тряпки. Эдон подбросил сюрикен на ладони и, усмехнувшись, сказал:
— Это — единственное, что мы купили абсолютно легально. Кузнец думал, что мы будем этим жонглировать, но никак не мог понять, зачем нам нужен для них столь хороший металл.
Грон кивнул и, примериваясь, несколько раз рубанул воздух. Это был, конечно, не булатный клинок Корпуса, но, в общем, вполне неплохой меч.
— Ладно. Выходим с закатом. А сейчас выставить охранение и всем спать.
Он бросил взгляд на небо. До заката оставалось еще часов шесть. И он знал, что это будут самые долгие часы в его жизни.

Хранитель Власти имел все основания быть довольным сегодняшним днем. Четверть назад пришло сообщение, что жена и дети Измененного переходят полностью под его ответственность. В тот же день он дал указание выбросить из их каземата мебель и отобрать письменные принадлежности. Этот недомерок, Эвер из Тамариса, по глупости получивший звание Хранителя, спокойно принял свое отстранение, но почему-то был возмущен подобными мерами. Однако Хранителю Власти почти удалось сохранить спокойствие в разговоре с ним. Хотя этот урод вел себя крайне неподобающим образом. Но нельзя быть Хранителем, не обладая достаточной выдержкой. Истина, которую этот недомерок так и не осознал. Хранитель Власти искривил губы в усмешке. Вчера он лично посетил пленников. Что ж, женщина вполне заслуживала его благосклонного внимания, но… дика, не приручена, впрочем, ему такие нравились. Иногда. И сейчас был именно такой момент. Новая жрица-вестальница была послушной и податливой, как масло, и это начало ему приедаться. Так что он был не прочь как-то разнообразить свой досуг. Особую пикантность его замыслу придавало то, что она была женой Измененного. Хранитель улыбнулся своим мыслям. Слава Творцу, этот недомерок наконец-то покинул пределы храма. Он несколько поморщился, еще раз вспомнив состоявшийся разговор, но потом утешился, предвкушая, как будет развиваться сегодняшний вечер.
Он шагнул в подземелье и сразу почувствовал, что здесь стало лучше пахнуть. Прошедшую четверть им не давали воды для умывания и не выносили отхожее, но вчера, после посещения, он приказал выдать этой… воды, мыла и тряпок, и, судя по запаху, она употребила их по назначению. Женщина поднялась с пола и шагнула вперед, заслонив собой детей. Что ж, сегодня она выглядела гораздо лучше. Хранитель почувствовал, как его охватывает возбуждение. Она была великолепным экземпляром элитийского типа. Высокая, с длинными сильными ногами изящной формы, высокой и крепкой, несмотря на двух выкормленных детей, грудью, длинными густыми волосами и огромными изумрудными глазами.
— Ну, женщина, есть ли у тебя просьбы?
— Да, господин, — она слегка поклонилась, — я хотела бы, чтобы нам вернули мебель и письменные принадлежности. Мне надо заниматься с детьми.
От такой просьбы Хранитель Власти даже расхохотался.
— Ты меня рассмешила, женщина.
Она гордо вскинула голову, и Хранитель невольно залюбовался ее фигурой.
— Что ж, женщина, пожалуй, я мог бы пойти на это. — Он сделал паузу, двусмысленно посмотрев на нее, потом повернулся к двум посвященным, стоящим за спиной: — Возьмите детей и подождите в коридоре.
Конечно, будь она хотя бы жрицей-вестальницей, он был бы немного пообходительней, но с этой… Посвященные и дети вышли. Женщина спокойно и даже презрительно смотрела на него. Это его взбесило. Хранитель шагнул к ней и грубо стиснул ей грудь.
— Опусти глаза, дрянь, иначе получишь только прибавку к похлебке в рот.
Она дернулась, но он имел большой опыт в обращении со своенравными стервочками и умело вывернул ей руку. Она застонала и попыталась вырвать руку, но Хранитель Власти с усмешкой надавил ей на запястье и опрокинул на колени, другой рукой задирая подол своей туники.
— Ты, кажется, была гетерой, так давай покажи свое искусство. Вдруг женщина быстро вытянула свободную руку и ударила его под коленку. От неожиданности Хранитель Власти не успел среагировать и рухнул на спину. А женщина, воспользовавшись моментом, вырвала руку и, вскочив на ноги, тут же ударила его ногой по горлу. Хранитель захрипел и попытался крикнуть, но в то же мгновение получил еще один удар в солнечное сплетение и отказался от повторения столь опасной попытки. Она шагнула к нему и, наступив одной ногой на горло, а другой на запястье левой руки, наклонилась и с омерзением произнесла:
— Ты забыл, посвященный, что мой муж — лучший боец Ооконы.
Несколько мгновений они смотрели в глаза друг другу, потом Хранитель отвел взгляд. Женщина усмехнулась и, сделав шаг назад, пнула по запертой двери:
— Эй, там, уберите эту падаль и приведите моих детей. Позже, когда он чуть отошел, Хранитель говорил себе, что, если бы не эти слова, наверно, он не поступил бы так… Но после этих слов… Да, собственно говоря, он ни о чем и не жалел. Когда посвященные помогли ему подняться, он, потирая болевшее запястье, на которое пришлась наибольшая доля веса ее тела, — ибо если бы она переместила свой вес на ногу, которой наступила ему на горло, то, скорее всего, убила бы его, — с ненавистью посмотрел на эту женщину и приказал самому здоровому из посвященных:
— Взять ее.
Тот шагнул к ней и завернул ей руки за спину. Она поморщилась, но не сделала даже попытки освободиться, смерив его презрительным взглядом:
— Ты считаешь, что можешь справиться с женщиной только с двумя помощниками?
Хранитель Власти в бешенстве повернулся ко второму посвященному:
— Ну-ка поймай щенка и отруби ему руку.
Женщина мгновение неверяще смотрела на него, а потом закричала:
— НЕТ! Нет, господин, нет, не надо, я готова на все. — Она забилась в руках посвященного, пытаясь упасть на колени, а Хранитель Власти мстительно смотрел, как она выла, когда взлетел и опустился кинжал. А потом, приняв из рук посвященного детскую кисть, поднес ее к лицу женщины:
— Это я пошлю твоему мужу, мразь. Он, видимо, забыл, что ты здесь, так что это послужит ему напоминанием. — Хранитель с наслаждением посмотрел на гримасу муки на ее лице и, гордо вскинув голову, вышел из подземелья.
Вечером он приказал принести ларец и долго рассматривал детскую кисть, предвкушая, какие чувства будут на лице Измененного, когда он увидит это. Подобные мысли привели его в хорошее расположение духа, и, когда дверь отворилась и жрец втащил довольно большой ящик с резной пирамидальной крышкой, в которой мог уместиться весь сын Измененного, Хранитель Власти даже не стал ругаться, а расхохотался пришедшей ему в голову идее. Он подумал, что в подобном ларце можно было бы отправить Измененному не только детскую ладошку. Некоторое время Хранитель веселился, представляя все это в деталях, потом успокоился и велел позвать жрицу-вестальницу, но не новую, а прежнюю, которая столь презрительно отнеслась к Эверу. Сегодня ему захотелось чего-то более бурного.
В этот раз их совокупление скорее можно было назвать дракой, но и ему и ей это понравилось. Хранитель заставил ее удовлетворить все свои самые извращенные желания, воображая на ее месте другую, однако когда они, измученные борьбой друг с другом, лежали на ложе, то он увидел на ее лице ехидную улыбку. И заснула первой тоже она. Так кончился этот день. А ночью его разбудили…

Грон сидел в густой кроне раскидистого дуба на опушке леса, выходящего к стене главного храма Магр. Он был наг, но весь вымазан сажей, смешанной с топленым медвежьим салом. Поэтому, несмотря на то что до стены, огораживающей территорию храма, было всего пять локтей, заметить его, даже встав напротив, можно было, только если очень внимательно вглядеться прямо в него. Они вышли к храму вчера утром. Весь вчерашний день Грон проторчал на подобном дубе у противоположной стены. Причем, повинуясь непреложным тактическим правилам, дуб он выбрал не самый высокий и не самый близкий к стене. Сегодня он торчал здесь. Грон уже знал, где держат Толлу и детей и какая у них охрана. Он пока не знал и не мог предположить, за сколько дверей их упрятали и какие там запоры, а также используются ли в системе охраны какие-нибудь специфические игрушки Ордена. Судя по его наблюдениям, выходило, что нет.
Но зато он установил, где находится самая важная персона в этом храме. А поскольку на этом властном мужчине не было одежд жреца, а по внешнему виду он ничуть не напоминал горгосца, Грон сделал логический вывод, что, скорее всего, это один из высших иерархов Ордена. Возможно даже, кто-то из Хранителей. А вот система охраны у них была вшивенькая. Никакая, прямо скажем, система. Семь стражников: по два у ворот, у дарохранительницы и у центрального храма и один у самого входа в подземелье. И к каждому из стражников можно незаметно подобраться по кустам шагов на пять. Перед сменой один из стражников, чаще всего из тех, что стояли у дарохранительницы, оставлял пост и шел будить следующую смену. Был еще десяток жрецов на ночном бдении у факелов и у священного огня Магр, в большом нефе главного храма. Да, похоже, внутри подземелья и у апартаментов Хранителя ночью дежурило по двое посвященных. Так что, как он и предполагал, основная опасность должна была подстерегать их при уходе из Горгоса. Грон бросил взгляд на небо. Темнело. Еще пара часов, и бойцы соберутся в условленном месте. Сейчас они тоже сидели на деревьях, только гораздо глубже в лесу. Их задачей было досконально изучить местность. Грон снова перевел взгляд на храм… и вцепился в ветку. Из ворот храма выезжала колесница, на которой рядом с возницей стоял не кто иной, как Эвер из Тамариса. А он в настоящее время, если ничего не изменилось, являлся одним из членов Совета Хранителей и носил титул Хранителя Порядка. Эвер ехал один и, судя по добротному дорожному плащу и туго набитому мешку, который виднелся сквозь ограждающую решетку, направлялся куда-то далеко. Этому человеку Грон хотел бы задать очень много вопросов, поскольку именно он организовал похищение его семьи.
Наконец стемнело. Грон тихо соскользнул на землю и, неслышно ступая, двинулся в сторону места сбора. Он пришел последним. Бойцы были уже там. Эдон сварил крутую похлебку, почти без соли. Все быстро и молча поели и, повинуясь жесту Грона, расселись кружком. Грон негромко начал инструктаж:
— Атака за четыре часа до рассвета, после второй смены караула. Действовать будем двумя группами, одну поведу я, вторую Эдон. Основная задача второй — прикрытие. На первом этапе действовать будет только моя группа. Первый объект атаки — апартаменты на верхнем этаже храма. Там, скорее всего, закончим за час. Перед самым рассветом атакуем подземелья. — Он помолчал. — Предупреждаю, никакого лишнего шума. Если есть возможность отвлечь стражника, шуганув птиц, — так и делать. Если сработает дерганье за хвост подвернувшегося кота, значит, дергайте за хвост. Если стражник ничего не видит — значит, ему повезло и он должен остаться в живых. Оружие применять в крайнем случае. Группе прикрытия одновременно с атакой подземелий тихо взять дарохранительницу. Берите все самое ценное. Конечно, этот налет вряд ли удастся выдать за обычный грабеж, но похищение ценностей некоторую сумятицу в умы внесет. Так что никаких лишних смертей. — Грон сделал паузу и, неизвестно почему, глухо добавил: — Если я не решу по-другому.
В общем, все, что он сообщил, в той или иной форме было уже сказано. Однако постановка задачи есть постановка задачи. Она нужна не столько для того, чтобы изложить то, что бойцы должны сделать. Грош цена тому командиру, бойцы которого узнают о задаче в последний момент, не имея возможности осознать ее, сжиться с ней, прокрутить несколько раз в голове. Постановка задачи — это рубеж. Все, что было до того, — подготовка. После — уже бой. Грон обвел внимательным взглядом лица сидящих рядом с ним бойцов. Некоторые еще возбужденно поблескивали глазами, но большинство уже спокойно смотрели на него. «Ночные кошки», его лучшие бойцы. Они смогли бы неплохо сработать и в его мире, поскольку усвоили главное: убивает не оружие, а человек. И сейчас умело и неторопливо приводили себя в боевое состояние, выбрасывая из головы все лишние мысли и эмоции и готовясь превратиться в холодные и совершенные машины для убийства Грон знал, что спустя минуту они разойдутся по местам ночлега и спокойно улягутся подремать, а ровно через три часа без какой-либо дополнительной команды проснутся и будут полностью готовы к бою. Он еще раз оглядел их лица, теперь уже абсолютно спокойные у всех, и махнул рукой:
— А сейчас спать.

Грон первым спрыгнул со стены и замер, прислушиваясь. Главное в этом деле было не шевельнуться первым. Любой человек, заслышав подозрительный звук, замирает, прислушиваясь, и тот, кто шевельнется первым, посчитав, что все тихо и ему почудилось, — тут же выдаст свое присутствие. Но вроде бы все было тихо. Грон тихо пискнул мышкой, которых в этой местности водилось множество, и прянул в сторону. Со стены почти бесшумно соскользнули еще четыре фигуры. Грон поднял руку и, дождавшись, пока все прочно встанут на ноги и быстро осмотрятся, сделал знак рукой. Все пятеро, пригнувшись, бросились вперед. Добежав до подножия храма, они замерли у крайних колонн. Стражники сидели на ступенях, привалившись спиной к колоннам. Их головы свесились на грудь. Грон качнул головой, и бойцы скользнули ко входу в храм. Жрецы у статуи Магрбагровоглазой и стоящей рядом священной чаши с огнем должны были бдить на коленях, поднимаясь только для того, чтобы подлить в чашу земляное масло или смазать свежей кровью пилигримов губы статуи. Но, как видно, они тоже были сильно утомлены прошедшим днем, а посему бдили только двое, причем очень активно, и одна из них никак не напоминала жреца. Между тем Магр не испепелила кощунствующих молнией, похоже, богине это нравилось. Все-таки хоть и Смерть, а баба. Однако им было пора. Они быстро поднялись по лестнице на верхний этаж и подбежали к лику Магр, увенчивающему фасад храма. Справа и слева от лика оставалось достаточно пространства, чтобы мог протиснуться человек. Грон повернулся и, молча ткнув в двух бойцов, указал им на лестницу и дверь, явно ведущую в нужные апартаменты. Потом протиснулся между скулой богини и фасадом и легко пошел по карнизу. Окно было закрыто только полупрозрачными занавесями, слегка колышущимися на легком ветерке. Грон прикрыл глаза и немного подождал, пока глаза привыкнут к полной темноте, чтобы внутри темной комнаты не оказаться совсем слепым, потом протянул руку и, отбросив занавеси, кувыркнулся вперед. Ему повезло. Он приземлился на четыре точки, каким-то чудом не задев треножник с жаровней, стоящий у самого окна. Грон замер, согнувшись. У дальней стены белело огромное ложе, на котором, раскинувшись, лежали мужчина и женщина. Грон осторожно оглянулся. Больше никого в комнате не было. Он снова бросил взгляд в сторону ложа. Вроде бы спящие не шевелились. Грон поморщился. Женщину придется убрать первой. Женщины непредсказуемы, эта может заорать в самый неподходящий момент. Он приподнял треножник и сдвинул жаровню в угол. Потом просунул руку за занавеси и пошевелил пальцами. Немного погодя в комнату через окно проскользнули еще две фигуры. Грон показал рукой на дверь и, растопырив пальцы, изобразил метательное движение. Бойцы вытащили сюрикены. Грон скользнул к ложу и достал кинжал. Когда наносишь удар спящему, не надо зажимать ему рот, человек может дернуться и сбросить руку, издав предсмертный вскрик. В этом случае лучше сдавить горло на выдохе, перекрыв доступ кислорода, и тогда, даже если жертва и вывернется, то последним Рефлекторным движением будет не выдох, а вдох. Грон дождался наиболее полного выдоха и, стиснув женщине горло, ударил кинжалом в глаз, повернув клинок слегка в сторону, чтобы достать мозжечок. В этот момент двери комнаты распахнулись, и бойцы метнули сюрикены — из-за левого косяка по правому посвященному и наоборот. Спустя несколько мгновений, когда тело женщины обмякло, а оба охранника мешком шмякнулись на пол, мужчина оторвал голову от подушки и с недовольным видом повернулся в сторону Грона. Миг он недоуменно смотрел на него, а когда его нижняя челюсть пошла вниз, то оказалось что ее подвижность ограничена острием кинжала, с которого еще капала кровь его подруги. Грон схватил мужчину за волосы, потянул с кровати, нарочно повернув его голову так, чтобы залитое кровью лицо женщины было под самым его носом. Стащив его на пол, Грон сказал:
— Мое имя — Грон, вы зовете меня Измененным, с кем из Хранителей я имею честь говорить?
Мужчина, уже смотревший на него круглыми от ужаса глазами, при этих словах вдруг дернулся и обмяк. Грон пощупал пульс на шее и отпустил пленника, тот действительно отключился. Грон повернулся к бойцам:
— Зажгите масляную лампу, надо обыскать апартаменты. Спустя минуту он стоял напротив большого ларца и смотрел на детскую ручку, лежащую в большой стеклянной емкости, заполненной спиртом. Это была рука его сына.
Когда Хранитель Власти очнулся, он несколько мгновений не мог понять, что с ним произошло, почему он связан, а в рот плотно забит кусок простыни. Потом резко вернулась память, и он судорожно дернулся. Грон сидел рядом, в спинку кровати был воткнут кинжал, а в его глазах была смерть. Когда он увидел, что Хранитель Власти очнулся, то выдернул кинжал и медленно вонзил ему в пах. Хранитель Власти забился и засучил ногами, а Грон вытащил кинжал и спокойно произнес:
— Это чтобы ты знал, что тебя ждет, если ты будешь со мной недостаточно откровенен.
После этого он резким движением вырвал кляп изо рта пленника, чуть не вырвав ему передние зубы.
— А теперь я хочу знать, как добраться до Острова. Хранитель Власти, прерывисто дыша, смотрел на него. Грон подождал, а потом резко выбросил руку и, стиснув Хранителю горло, еще раз вонзил кинжал. Тот попытался закричать от боли, но из стиснутого железной рукой горла не вырвалось ни звука. Придя в себя, Хранитель увидел над собой равнодушные глаза Грона и услышал спокойный голос:
— Ты все равно дашь мне ответ на этот вопрос, Хранитель, и на все остальные тоже. Вот только твоя смерть будет гораздо мучительней, чем могла бы быть.
Хранитель попытался облизать губы пересохшим языком, но это не помогло. А в следующее мгновение он опять почувствовал на своей шее железные пальцы, но исхитрился в последний момент прошептать:
— Я скажу, скажу…

Старший распорядитель церемоний в это утро встал необычно рано. Только-только рассвело. В общем, ему не было нужды подниматься в такую рань, но вот не спалось… Всю ночь он ворочался с боку на бок, а однажды, услышав какой-то шум у дарохранительницы, даже поднялся и подошел к окну. Сначала ему показалось, что высокие двустворчатые двери закрыты неплотно, но, приглядевшись, заметил два силуэта часовых, привалившихся к косякам, и недовольно вздохнул. Стража совсем распустилась. Дрыхнут без зазрения совести. Однако то, что стражники были на месте, его успокоило, и он снова вернулся на ложе. Правда, заснуть так и не смог. Промучившись до рассвета, он встал и оделся. Воду для умывания младшие жрецы должны были принести только часа через два, но сидеть в келье столько времени не хотелось, и он спустился вниз. Стражники у дарохранительницы по-прежнему дрыхли, что под ярким утренним солнцем казалось совсем уж возмутительным. Но старший распорядитель церемоний взял для себя за правило не вмешиваться в то, что не относится к его прямой компетенции. Может, поэтому ему и удалось подняться так высоко, в то время как многие другие, более умные и одаренные, один за другим впали в немилость. Так что он просто недовольно поджал губы и двинулся в сторону храма. Уж это-то было место, которое находилось в его компетенции. Однако когда он ступил на лестницу, то возмущению его не было предела. Стража спала и здесь! Он возмущенно подскочил к одному из заснувших стражников и злобно пнул его ногой. Тот несколько мгновений оставался в прежнем положении, а потом мешком свалился на бок, обнажив страшные раны на горле и виске. Старший распорядитель тупо глянул на труп и, холодея, ринулся внутрь храма. От того, что он увидел, жрец сначала обессиленно привалился к стене. Священный огонь больше не горел, а жрецы, проводившие ночные бдения, валялись по всему храму с перерезанными глотками. По всему полу были разбросаны какие-то обломки. Он поднял голову и увидел, что статуя Магр обезглавлена и именно обломки ее головы валяются на полу. А Багровый глаз Магр, изготовленный из огромного рубина, исчез. Старший распорядитель не выдержал и дико завыл.
Когда Вграр, в дикой ярости забыв о почтительности, распахнул дверь в апартаменты Хранителя, то отшатнулся и чуть не испустил дух от потрясения. Хранитель Власти сидел у окна на полу, привалившись спиной к стене и положив руки на крышку ларца, который он вечером велел принести, чтобы положить туда руку сына Измененного. Ларец стоял у него между ног с открытой крышкой, но детской руки там не было. В раскрытой пасти ларца лежала голова Хранителя Власти, а на его груди большими буквами было выведено его же черной запекшейся кровью одно только слово. И это слово было: «ГРОН».

Толла осторожно обработала края культи соком чистотела и начала бинтовать руку. Грон молча сидел рядом. С того момента, как перед рассветом со скрипом распахнулась дверь их каземата и на пороге появился Грон, прошли уже два дня и ночь. Тогда, не успела распахнувшаяся дверь с глухим звуком удариться о стену, Толла вскочила и бросилась к мужу, а он, торопливо обняв, тут же отстранил ее и шагнул к сыну. Югор тоже проснулся и сел на соломе, блестя глазенками и нахохлившись как воробышек. Грон протянул к нему руки, и мальчик осторожно, будто не веря, что отец пришел, коснулся его ладони левой ручкой, а потом вскочил и приник к Грону. Лигея же испуганно вскочила, кинулась к матери и судорожно вцепилась ручками в ее ногу. Грон погладил сына по голове и прошептал:
— Все, мальчик, я уже здесь.
Может быть, виноваты были эти минуты, а может, что-то еще, но Толла как-то отстранилась от Грона и на протяжении всей дороги держалась несколько в стороне от него — рядом с тем бойцом, который нес Лигею. Югора Грон нес сам. Детский организм — странная вещь. То от маленькой болячки ребенка всего перекорежит, а у Югора была такая рана, которая и здорового воина может свалить на несколько дней, и хоть бы хны. Даже не жалуется, что больно. Только на привале удивленно рассматривает забинтованную культю и осторожно трогает ее здоровой ручкой, лишь чуть морщась. Он вполне мог бы идти сам, если бы детские ножки могли обеспечить требуемый темп. Сегодня утром они разделились, и Эдон с частью бойцов покинул их, неся Лигею на загривке. Перед самым расставанием Толла обняла дочку и отошла в сторону, глотая слезы и не поворачиваясь к Грону. Девочка же будто понимала, что слезы сейчас лишние, все равно ничего не изменить, и потому, привычно устроившись на спине Эдона, помахала матери ладошкой и сказала:
— Не плачь, мама, ведь папа с тобой.
Услышав эти слова, Толла резко отвернулась и быстро провела рукой по глазам. Грон погладил дочку по голове и поцеловал в лобик, потом шагнул назад и махнул рукой. Эдон еще мгновение помедлил, глядя на Грона, а потом мотнул головой, и его команда с места перешла на бег.
После того что случилось с Югором, не могло быть и речи, что он, как намечалось раньше, поедет один, без кого-то из родителей. Но ребенок с отрубленной кистью был слишком заметной целью. Поэтому Грон решил совершить отвлекающий маневр. Он рассчитал, что у них пока было время, где-то около четверти. Смерть иерарха такого ранга, как Хранитель Власти, не могла остаться нерасследованной, и, чтобы не уничтожать следов, которые могут пролить свет на обстоятельства смерти, жизнь Ордена в месте трагедии на несколько дней замирала. Хотя, конечно, все, что жрецы могли предпринять без помощи Ордена, было, без сомнения, уже сделано. И в ближние порты уже послали гонцов с описанием беглецов. Но для Лигеи это было не страшно. Она ехала одна и в чисто мужской компании. Однако скоро заработают Места власти, и во все концы империи полетят указания искать женщину с двумя детьми, а главное — мальчика с отрубленной кистью, ибо вряд ли в Ордене будут настолько тупы, что не предположат возможность разделения. Вот почему Грон с той командой, которая по прежнему плану должна была отходить на северо-запад вместе с Югором, собирался устроить большой тарарам именно в том направлении, грубо прорываясь сквозь заставы и засвечиваясь где только можно. Чтобы, как только Орден придет в движение, все его усилия были сосредоточены лишь в том направлении. Если им повезет и они выживут в этой сумасшедшей авантюре, то Эдон, который должен был первым достигнуть Корпуса, имел устный приказ от Грона через две луны подобрать их униремы на побережье между горгосскими портами Сдран и Дганк. Сигналом должны стать два больших костра в сорока шагах друг от друга и человек, махающий факелом между ними.
Все уже было решено, но Грон пока не мог решиться рассказать об этом Толле. А еще он мучился мыслью о том, что слишком затянул с подготовкой. Если бы он покинул столицу на один день раньше! Грон поднял голову и наткнулся на горький взгляд Толлы. Заметив, что он смотрит на нее, она быстро отвела глаза Грон вздохнул. Толла имела полное право на то, чтобы презирать его. Когда-то он сказал, что придет за ними… и опоздал. Он поднялся и протянул руки к сыну:
— Пора.
Все поднялись на ноги, и спустя несколько минут поредевшая колонна уже бегом двигалась через лес. Сегодня к вечеру они должны были догнать труппу Самоя, после чего их пути должны были разойтись.
К вечеру они вышли к знакомой поляне, на которой был их последний перед столицей привал. Фургоны Самоя были уже там. Увидев Грона, он привычно побледнел и бросился навстречу, униженно кланяясь:
— Господин, мы не смогли прибыть вчера, надсмотрщик…
— Перестань, — отмахнулся Грон, — как видишь, мы только подошли. — Он перевел дух и спросил: — Ужин готов?
Самой захлопал глазами, пару раз разинул рот и утвердительно кивнул. Грон снял Югора с плеч, посадил на облучок фургона и устало обернулся к бойцам:
— Всем ужинать и спать, — и жестом приказал бойцу принести миски для него с сыном. Все это время он кормил его сам.
После ужина Грон подошел к Толле, безучастно сидевшей в стороне, и, неловко потоптавшись, произнес:
— Прости, мне надо с тобой поговорить.
Она подняла на него полные боли глаза и, молча поднявшись, пошла за ним. Отойдя в сторону, они еще некоторое время подавленно молчали, потом Грон тяжело вздохнул:
— Прости меня. Прости за то, что я не успел.
— Ты?! — Толла повернулась к нему и обожгла его взглядом своих удивительных глаз. — За что ты просишь прощения, любимый? За то, что я, Я, не смогла сохранить тебе сына?! — Она застонала и обхватила голову руками. — Это все моя гордость. Если бы я знала, если б я только знала…
Грон, ошеломленный такой реакцией, осторожно обнял ее за плечи, и Толла, прижавшись к нему, горько разрыдалась. Грон прижимал к груди ее голову и чувствовал, как у него внутри будто распускается какой-то тугой комок, узел, клубок щупалец, которые терзали его все это время. Он нежно погладил жену по голове и повернул к себе ее заплаканное лицо:
— Не надо, малыш, не вини себя. Всему, что происходит с вами, есть иные виновники. И я клянусь тебе, они ответят за все. — Он поцеловал ее в заплаканные глаза и улыбнулся, потом посерьезнел: — А сейчас послушай. Мне нужно кое-что тебе рассказать.
Толла выпрямилась и утерла слезы. Грон помедлил, не зная, как начать, потом решил рубить сплеча:
— Завтра я вас покину.
Толла широко распахнула глаза. Грон продолжил виноватым тоном:
— Пойми, Югор сейчас слишком заметная фигура. Если его будут искать, то вас задержат на первой же заставе. Нужно сделать так, чтобы его искали не там, где будете вы.
Толла неверяще смотрела на него. Грон, извиняясь, пожал плечами:
— Так надо. Прости.
Толла вдруг приникла к нему и горячо зашептала:
— Нет, ты не погибнешь, я знаю. Ты должен остаться в живых. Ты нужен нам, ты нужен всем в этом мире.
Грон прижал ее к себе. Если бы она знала, как была права, и все же… Только теперь он понял, что готов послать к дьяволу жизни миллионов людей в настоящем и будущем, пусть этот мир сам выпутывается как может, ради того чтобы выжили его жена, сын и дочь. Толла вдруг оторвалась от него, оглянулась на костер, горящий между фургонами, и, вскочив на ноги, повлекла его за собой. Они отбежали чуть дальше в лес и начали с какой-то неистовой страстью раздевать друг друга. И когда наконец они слились, то почти мгновенно достигли пика. До фургонов все-таки было слишком близко, поэтому Толла, сотрясаясь всем телом от охвативших ее сладостных судорог, вывернула голову и, захватив зубами землю, сдавленно застонала. Спустя несколько мгновений они уже лежали рядом обессиленные и ошеломленные тем, с какой скоростью и силой все произошло. Толла повернулась на бок и положила голову Грону на грудь, прошептав уже как-то успокоенно, будто в момент страсти ее богиня-солнце открыла ей что-то свое, какое-то скрытое, тайное знание:
— Нет, ты не покинешь меня, муж мой, не оставишь одну на этой земле. Теперь я знаю это точно.
Она улыбнулась, потянулась к нему губами и поцеловала так, как умела только она, и Грон почувствовал, как заводится по новой.
К костру они вернулись только через два часа.
На следующее утро встали рано. Грон придирчиво осмотрел молодого бойца с густыми светлыми волосами, одетого в женское платье, которому предстояло играть роль Толлы, и, покачав головой, буркнул:
— Бриться будешь дважды в день, — и повернулся к Толле и Югору.
Он хотел было загримировать их под больных, но по зрелом размышлении отказался от этой идеи. Какой-нибудь стражник мог просто прикончить двух хворых иноземцев. Просто для того, чтобы проклятые иноземцы, от вони которых в Горгосе уже не продохнуть, не распространяли еще и телесную заразу. Так что Толле лишь покрасили волосы, а Югора закутали в кучу плащей. Грон подробно проинструктировал Самоя и двоих бойцов, которые должны были ехать с Толлой, и передал им письмо для купца Сгранка и половинку золотой монеты для Братьев-гасил.
Толла все утро ходила за ним как привязанная, молча поджав губы и отворачивая полные слез глаза. А Югор почти не слезал с рук, крепко обняв его своими ручками и неловко упираясь культей в шею. Наконец все было готово, лошади впряжены в фургоны, и возницы заняли свое место на облучках. Грон последний раз поцеловал сына, прижал к себе Толлу и, рывком оторвав от себя, поднял ее за талию и подсадил в фургон. Потом хлопнул ладонью по лошадиному крупу. Лошади двинулись вперед, а он подхватил дорожный мешок и, не глядя на удалявшиеся фургоны, повернулся в сторону леса и, мотнув головой бойцам, перешел на бег.
Через два часа они вышли к первой заставе. Трое стражников и две лошади. Бойцы подобрались к заставе под прикрытием кустов и, стремительно ударив на опешивших стражников, вырезали всех. Сначала Грон хотел оставить хотя бы одного свидетеля, но затем решил, что еще рано. Он пользовался слишком высоким авторитетом у Ордена, чтобы сразу же совершить такую ошибку. Лошади достались Грону и бойцу, изображавшему Толлу, они оба поместили перед собой по кукле, изготовленной из веревок и тряпок и заботливо укрытой плащом, которые издали напоминали хорошо укутанных детей, и резво двинулись через лес. Спустя еще час они ворвались в небольшое поместье, и Грон, оставив бойца в платье и с обеими куклами на опушке леса, посек несколько надсмотрщиков и забрал всех лошадей. Хозяева благополучно удрали в лес через задние окна. Поместье все покинули уже верхами и следующую заставу разгромили на скаку. Стражник, лениво развалившийся у глинобитной стены, увидев, что из-за поворота вылетели всадники, секунду взирал на них, а потом заорал. Но, не успев даже вскочить, осел по стене с разрубленной башкой. Два бойца, скакавших впереди, на полном ходу спрыгнули с коней и ворвались внутрь глинобитной будки поста Когда последний из всадников поравнялся с дверью строения, они уже выскочили наружу, на ходу вытирая мечи.
К вечеру у каждого из них уже было по коню на смену и кожаному панцирю со шлемом, а на поясе болталось по три срубленных с древков наконечника копий.
На отдых Грон отвел семь часов. Коней стреножили и отправили пастись, а бойцы, прежде чем лечь спать, срубили по высокому молодому деревцу и, обтесав их, приладили наконечники. Получилось что-то вроде пик, но сырое дерево было тяжелым и гнулось.
На следующий день они прорвались еще через две заставы. А к полудню влетели в большую деревню. Заставы располагались на обоих ее концах, и потому Грон сразу же разделил свой маленький отряд на две части и, оставив троих заканчивать с первой заставой, с остальными вихрем пронесся по деревне и обрушился на вторую. После того как тела стражников со страшными ранами были демонстративно выкинуты на дорогу, Грон прискакал к деревенской кузне. Бойцы выволокли трех кузнецов и швырнули под ноги Грону. Он вытащил из кошеля огромный рубин, и, приказав поднять одного, сунул камень ему под нос и рявкнул:
— За час сделаешь оправу. Чтобы висел на шее, а не болтался в кошеле.
Кузнец глянул на рубин, и до него почти сразу дошло, почему одна сторона обточена в виде человеческого глаза с выпуклым зрачком, — весь Горгос знал о Багровом глазе Магр. Кузнец попытался рухнуть на колени, но Грон остановил его порыв острием меча и злобно рыкнул:
— Ну?!
Кузнец конвульсивно кивнул, скорее даже его жест можно было принять за судорогу, и на подкашивающихся ногах двинулся к кузнице. Грон, криво усмехнувшись, обратился к остальным:
— А вы будете делать кое-что другое.
Когда спустя три часа они покинули деревню, Багровый глаз Магр, грозно сверкая, болтался на шее Грона, а в переметной суме каждого бойца позвякивало по десятку шипов из грубого железа с четырьмя остриями. На разгромленной заставе они заменили часть лошадей и подпалили несколько богатых домов выходящих на центральную площадь. Теперь они ярко пылали Но главное, едва ли не полдеревни, испуганно спрятавшейся в домах, разглядели фигуру женщины в платье, сидящую на лошади и заботливо придерживающую двоих детей.
Перед самым закатом они вырезали еще одну заставу и решили заночевать в ней. Сидя перед костром, Грон прикидывал, сколько еще они смогут двигаться беспрепятственно. По всему выходило, что, в лучшем случае, не более пары дней, но он решил уже с утра покинуть дорогу и двигаться лесами. Они достаточно наследили, чтобы за ними открыли охоту. И если Орден отреагирует быстрее, чем он рассчитывает, то они уже завтра могут нарваться на засаду.
Подобная предусмотрительность оказалась совсем не лишней. Он даже недооценил Орден. Грон рассчитывал пару дней, скрываясь, уходить на северо-восток, а потом, под видом того, что им нужно пополнить запасы пищи, снова засветиться, совершив несколько налетов на усадьбы и небольшие деревеньки. Но уже к вечеру следующего дня они нарвались на конный разъезд численностью в три десятка копий. Встреча была неожиданной для обеих сторон, но сказалась лучшая выучка бойцов Грона. Его ребята успели за десяток шагов поднять коней в галоп, и семеро горгосцев тут же оказались пробиты пиками навылет вместе с конями. А головы еще пятерых покатились под ноги лошадям. Бойцы тут же развернули коней и налетели снова… Трое из оставшихся в живых горгосцев попытались броситься наутек, но их достали сюрикенами. У одного Грон свалил коня. После осмотра трупов выяснилось, что воины были из регулярных частей, а не дорожные стражники, какие встречались им раньше. Они покинули место схватки в новых бронзовых латах и на свежих лошадях, а к седлу сменной лошади Грона был привязан скрученный пленник.
На ночевку они остановились глубоко в лесу. После ужина Грон приказал развязать пленника и привести к нему. Стражник испуганно хлопал глазами и бросал на всех умоляющие взгляды, его била мелкая дрожь. Грон налил в стакан кислого молодого вина и протянул ему:
— Пей.
Горгосец с ужасом посмотрел на стакан, но, наткнувшись на взгляд Грона, торопливо выпил. Грон энергично кивнул головой, так что Багровый глаз Магр в оправе из черного железа качнулся у него на груди, и спокойно спросил:
— Кто, откуда, с каким заданием?
Горгосец дернулся, собираясь вскочить и вытянуться, но, почувствовав на плече жесткую ладонь сидящего за спиной бойца, обмяк и забормотал:
— Я — Драйн Скругеон, центор Второго Непобедимого легиона крепости Унгкан…
После двухчасового допроса Грону удалось выяснить следующее: вчера вечером из городского храма Магр прибыл жрец с приказом императора выслать патрули числом не менее трех десятков для задержания шайки бандитов, состоящей из нескольких мужчин и женщины с двумя детьми — девочкой и мальчиком, у которого отрублена кисть правой руки. Бандиты были вооружены и разгромили несколько дорожных застав. Легат крепости удивился тому, что подобный приказ император направил в храм, но жрец пояснил, что Великая Магр предоставила императору возможность передать этот приказ гораздо быстрее, чем его сможет доставить любой гонец. И сделала это из-за его чрезвычайной важности, а потому легату необходимо начать его выполнение немедленно. Позже он получит подтверждение сего приказа, привезенное гонцом. Кто может спорить с волей Магр? И легат немедленно выслал десять разъездов. Разъезд Драйна Скругеона патрулировал с полудня и уже собирался возвращаться в крепость, когда нарвался на Грона. Горгосец до сих пор не мог прийти в себя от того, как лихо горстка воинов расправилась с разъездом, и со страхом поглядывал на бойцов, которые шкурили новые лесины для древков своих чудовищных пик взамен сломанных в схватке. Он не участвовал в войне против Элитии, но о «длинных пиках» Дивизии в армейских гарнизонах ходили жуткие истории. Говорили, что их страшный вождь по имени Грон кормит их сырым мясом, а сам, убив врага, тут же поедает его печенку и сердце на поле боя. Причем это занимает у него времени не больше, чем требуется кому-то, чтобы поковырять в носу. Говорят, после боя в столице Элитии его даже стошнило от переедания. На этом месте Грон прервал излияния горгосца и просто сказал:
— Грон — это я, а они, — он кивнул в сторону бойцов, — «длинные пики».
Горгосец, который хотя и предполагал это, но все же пока старался не верить, побелел и, сдавленно застонав, рухнул на землю. Возможно, у него был бы шанс (правда, Грон вряд ли рискнул бы оставить в живых человека, который мог увидеть как так называемая женщина старательно бреет щеки и верхнюю губу), но тем, что горгосец попытался сделать, он лишил себя даже малейшего шанса. По всей видимости, истории о поедании врагов он воспринял слишком серьезно, а потому, упав, он ужом вывернулся из-под руки державшего его воина и, молниеносно вскочив на ноги, рванул в лес. Однако ему удалось сделать всего три шага — сюрикен караульного вошел ему под основание черепа. Горгосец зашатался, шагнул еще и рухнул на землю, раскинув руки. Грон укоризненно посмотрел на караульного:
— Ты что, не мог ему ногу пропороть, зачем насмерть-то? Может, еще чего интересного сказал…
Боец смутился и виновато развел руками.
Весь следующий день они двигались лесом, забирая немного севернее и стараясь не особо приближаться к опушке. И к вечеру набрели на небольшую деревеньку в полтора десятка домов. В деревеньке была кузня, и местный кузнец под страхом того, что деревню сожгут, а жителей поубивают, всю ночь делал им шипы. Утром они покинули деревеньку с пятью сотнями шипов в переметных сумах и повернули к побережью.
День был заполнен быстрой скачкой и парой коротких стычек. Несколько раз им чудом удавалось избегать встречи с разъездами, число воинов в которых уже возросло до пяти десятков, и к вечеру они вышли к реке. Грон приказал разбить лагерь в небольшом распадке и выставил усиленную охрану. Это оказалось нелишним. На рассвете разъезд горгосцев, судя по всему возвращавшийся с патрулирования в гарнизон, чуть не наткнулся на их стоянку. Они едва успели убраться. Слава богу, горгосцы не решились преследовать их на заморенных конях, а может, просто до солдат дошли слухи о том, как расправились с первым разъездом, и они испугались. На этот раз Грон избрал маршрут еще дальше от дороги, и весь день им удавалось избегать встреч с разъездами, которые насчитывали уже до сотни солдат. Впрочем, это было не так сложно. Когда столько людей ломится сквозь заросли, то шума производят достаточно, чтобы преследуемые успели вовремя свернуть в сторону. Еще через день они переправились через реку, и на другом берегу удача им изменила.
Случилось это около полудня. То ли кто-то заметил их во время переправы, то ли это произошло позже, тем не менее когда они на рысях обогнули очередной холм, их глазам открылась картина, представлявшая собой засаду в количестве около двух сотен воинов, построенных в боевом порядке. Грон придержал коня и обернулся. Сзади выезжали на дорогу еще солдаты, и, судя по тому, что ловушка была подготовлена тщательно и умело, их число должно было быть ничуть не меньшим. Грон оглядел строй и резко приказал:
— Сомкнуться, — и дал коню шенкеля.
Бойцы сбили строй колено к колену и выставили пики. Конные сотни впереди пришли в движение и, ломая строй, начали клином вытягиваться навстречу горстке бойцов. Грон зло подумал: «Эти еще непуганые» — и отрывисто пролаял:
— Приготовить шипы, бросать по команде.
Они подпустили горгосцев шагов на пятнадцать, потом, повинуясь команде Грона: «Вправо, вдруг!» — резко повернули коней и помчались вдоль двух смыкающихся волн, ощетинившихся железом. Грон помедлил мгновение, дожидаясь, пока побольше воинов, по инерции проскочив чуть дальше, повернет коней и пристроится им в хвост, а потом крикнул:
— Бросай!
Шипы горстями полетели во все стороны, и горгосцы начали кувырком падать на землю, ломая шеи, натыкаясь на собственные копья и попадая под копыта обезумевших от боли лошадей. Грон тут же воспользовался моментом и дал команду:
— Влево, вдруг. Атака!
Бойцы молниеносно развернули коней и, перекинув в руки пики, вломились в изрядно поредевший строй ошеломленных солдат. Они прошли сквозь горгосцев, как нож сквозь масло, оставив пики в пробитых насквозь всадниках с лошадьми и прорубив дорогу через разрозненных и огорошенных воинов, практически не пытавшихся их остановить. А потом, развернувшись фронтом пошире, бросили за спину еще несколько горстей шипов. Они скрылись в лесу, где Грон развернулся почти под прямым углом к прежнему направлению и двинулся на северо-запад, еще на протяжении часа приказывая бойцам разбрасывать Шипы на каждой поляне и перекрестке лесных троп, пока окончательно не убедился, что они оторвались.
Во время следующей стычки они потеряли бойца, потом спустя четверть, еще двоих, но продолжали упорно прорываться к побережью. И так продолжалась еще пол-луны. До тех пор, пока он не потерял бойца, который ехал в женском платье. К исходу луны Грон убедился, что его окончательно отрезали от побережья. Он сделал несколько попыток проскользнуть, но судя по количеству разъездов, горгосцы задействовали для его поимки не менее пятидесяти тысяч всадников, а потому он с сожалением отказался от идеи выйти к побережью и решил попробовать уйти из Горгоса через горные перевалы. Это был тяжелый путь. Впереди его ждали холод, бураны, бесплодные, скудные земли, дикие кочевники и… мучительные ночи. Поскольку он не знал, насколько выгорел его план и удалось ли Толле и Югору покинуть Горгос. И понимал, что не узнает об этом еще очень долго.

Ворота в стене храма распахнулись, когда колесница была еще шагов за триста от них, и возница, вместо того чтобы затормозить, еще больше подхлестнул коней. Эвер, висевший на боковом поручне, с трудом преодолевая позывы к рвоте, сильнее вцепился в него скрюченными пальцами. Такая сумасшедшая езда всегда вызывала у него отвращение. Но причина, заставившая его отправиться в дорогу, была слишком серьезна, чтобы он мог позволить себе ехать не спеша. Колесница влетела во двор, и возница резко натянул вожжи, лихо остановив упряжку взмыленных коней на точно выверенном расстоянии от ступеней храма. Эвера бросило вперед, и он почувствовал, как рвотные массы, которые ему удавалось удерживать в себе всю дорогу, рванули вверх по пищеводу и ударили в носоглотку. Он не выдержал и выдал фонтан из носа и рта прямо на священные ступени главного храма Магр. Стоящий на ступенях в окружении высших жрецов Верховный жрец Вграр едва успел отскочить, но несколько капель все же попали ему на плащ. Эвер утер рот и, сплюнув блевотину, оставшуюся во рту, спрыгнул с колесницы. Вграр, заранее приготовивший кучу оправданий, потерянно стоял в стороне и испуганно смотрел на его мучения, не в силах ни вежливо отвести взгляд, ни предложить помощь или хотя бы питье. Эвер полоснул его раздраженным взглядом, но тут же постарался подавить в себе эту ненужную эмоцию и, принужденно улыбаясь, произнес:
— Ну что ж, уважаемый Вграр, давайте сразу посмотрим, как упали кости.
Вграр наконец-то вышел из охватившего его оцепенения и попытался неловко предложить руку, но Эвер сделал вид, что не заметил столь запоздалого и неуклюжего проявления уважения, и двинулся вверх по лестнице.
Вскоре они добрались до дверей апартаментов. Эвер слегка запыхался, но не стал останавливаться, чтобы перевести дух, а жестом приказал сразу же открыть двери. Створки распахнулись, и в нос ударил густой трупный запах. Он был настолько сильным, что все немедленно потянулись за платками, предусмотрительно обильно смоченными лавандовым маслом, в тщетной попытке уменьшить неприятные ощущения. Эвер тоже несколько мгновений привыкал к нему, а когда глаза перестали слезиться, сделал сопровождающим знак оставаться на месте и шагнул вперед. Сразу за первыми дверями валялись два трупа посвященных, которые охраняли Хранителя Власти в ту злополучную ночь. Осмотрев их, он согласно кивнул головой. Жрецы, осматривавшие трупы до него, не ошиблись. Смерть действительно наступила от глубоких ран на лице в районе глазниц, но вот оружие, которым посвященным нанесли эти раны, жрецам было незнакомо. Скорее всего, это были не ножи, как они посчитали, а небольшие звездочки с остро отточенными краями, которыми так любили швыряться воины Измененного. Он еще раз внимательно осмотрел трупы, касаясь их руками, отворачивая одежду, а потом подошел ко второй двери и отворил ее. За спиной раздалось несколько сдавленных возгласов. Видимо, некоторые впервые видели это зрелище. Эвер снова почувствовал тошноту и некоторое время стоял, преодолевая позывы к рвоте, особенно мучительные от того, что желудок был уже опустошен. Наконец он решился и сделал шаг вперед.
Тело Хранителя Власти находилось в той же позе, в которой его увидел Вграр, а голова с широко открытыми остекленевшими глазами и разинутым ртом со вздувшимся языком слегка наклонилась в сторону, будто Хранитель Власти сожалел о том, как закончил свой земной путь. Эвер осторожно опустился на колени и начал внимательно осматривать тело. Паховая область, ноги и низ живота были сильно изуродованы, а на остатках шеи виднелись синие отпечатки пальцев, уже почти незаметные на начавшей разлагаться коже. Он перевел взгляд на руки и вздрогнул. У правой руки была отсечена кисть, причем точно таким же образом, каким, по слухам, Хранитель Власти приказал отрубить ручку сыну Измененного. Эвер старательно осмотрел изуродованную руку, потом пол вокруг и наконец распрямился. Теперь он был уверен, что то, что здесь произошло, сделали не просто посланные Измененным люди. Он был здесь сам. На плечах трупа, на бедре, где лежала культя, и на полу рядом с телом почти не было крови. Это означало, что операции отсечения производили уже с трупом. Измененный никогда не пытал из мести или для удовольствия. Просто это был один из его способов быстрого получения информации. А отрубленные голова и рука были знаком для тех, кто придет после. Он снова склонился над телом. Голова была практически цела, и только в левом ухе зиял след от удара узким длинным стилетом. Все это значило, что, прежде чем умереть, Хранитель Власти многое рассказал Измененному. Эвер двинулся вдоль комнаты, бросая по сторонам быстрые, но внимательные взгляды. Остановившись у трупа женщины, он осмотрел его и снова кивнул, да, это работа Измененного. Эта женщина умерла легко. Можно было поручиться, что трупы жрецов и охранников также носят следы быстрой и легкой смерти. Измененный был верен себе. Эвер не сомневался в том, что если бы Хранитель Власти сразу начал отвечать на вопросы Измененного, то умер бы тоже быстро и легко. Эвер еще некоторое время мелкими шажками передвигался по комнате, внимательно осматривая каждую пядь стен, пола и потолка, потом вышел из комнаты, бросив собравшимся у дверей:
— Приберите тут все. — И, резко кивнув в сторону Вграра, приказал ему: — Иди за мной.
Они молча спустились по лестнице, прошли через двор и поднялись в роскошные апартаменты жреца. Когда резная двустворчатая дверь закрылась за ними, Эвер остановился и, резко развернувшись, в упор посмотрел на Верховного жреца. Тот невольно отшатнулся.
— Господин…
Эвер принялся мерить комнату шагами.
— Как такое могло произойти?
Вграр подавленно молчал. Эвер еще несколько раз прошелся по комнате и снова остановился перед Вграром:
— Почему мне сообщили только через три дня? Вы что, забыли о правиле, по которому в случае гибели Хранителя любой посвященный должен немедленно известить другого Хранителя, находящегося поблизости?
Эвер требовательно смотрел на Верховного жреца, но и тот и другой знал, почему Верховный жрец, вместо того чтобы послать за Хранителем Порядка, кинулся к Месту власти и попытался сначала представить Совету Хранителей свою версию. Он боялся. Он боялся Хранителя Порядка, потому что переметнулся от него к Хранителю Власти. Хотя до того изо всех сил пытался убедить Эвера в своей преданности. Он боялся Грона, потому что со всеми потрохами влез в интригу Хранителя Власти и считал, что чудом избежал гибели в ту ночь. Он боялся того, что из-за столь чудовищного происшествия ему будет отказано в доверии и он кончит жизнь ритуальным самоубийством у подножия изуродованной статуи богини Магр. Но главное, он боялся того, что Эвер немедленно обвинит его в небрежении долгом, закует в кандалы и отправит на Остров. Это было бы самым ужасным из всего, что могло с ним приключиться. Даже смерть от рук Измененного казалась ему лучшим выходом. Несмотря на все, что он видел в апартаментах Хранителя Власти. Молчание затягивалось. Вдоволь насладившись взмокшим лицом и ужасом в глазах этого дюжего мужика, Эвер покачал головой и продолжил:
— Вы понимаете, что Измененный уже успел уйти далеко и, возможно, его уже нет в Горгосе?
Вграр облегченно выпустил воздух сквозь судорожно стиснутые зубы. То, что обвинения не прозвучали, означало, что самого страшного пока не произошло. Он уже не думал о том, как возвыситься в Ордене, сохранить бы за собой это место или хотя бы жизнь. Однако Эвер стоял и требовательно смотрел на него, поэтому Вграр пробормотал:
— Мы послали гонца к императору с просьбой перекрыть все ближайшие порты.
— Вы — тупица, — категорично бросил Эвер. — Если бы Измененный был так предсказуем, то мы не возились бы с ним так долго.
Вграр снова съежился, но на этот раз в его глазах уже не было того ужаса, который заполнял все его существо еще минуту назад. Он успел немного изучить Хранителя Порядка и знал, что если брат Эвер сразу не обвинил его в небрежении долгом, то уже не будет этого делать. А любое другое обвинение, по его мнению, можно было перетерпеть. Горгос уже несколько столетий был главной опорной базой Ордена в Ооконе, так что вся жизнь горгосского жречества была неразрывно связана со служением Ордену, а Магр была для непосвященных или тех, кто только вступил на жреческую стезю. И потому Вграр знал, что если он не лишится власти в сети Ордена на территории Горгоса, что было возможно только в случае обвинения в небрежении Долгом, то его положение Верховного жреца останется непоколебимым. Худшее, что его могло ожидать, — это контролер Ордена с правом вето. Хотя, конечно, мечты о должности Хранителя в ближайшее время можно забыть… В этот момент в дверь постучали. Вграр, взглядом испросив дозволения у Хранителя Порядка, приказал:
— Войди.
На пороге появился служка, за которым маячил солдат со взмокшим и черным от грязи лицом.
— Скорый гонец от императора. Верховный слуга Магр.
Вграр, снова взглядом испросив разрешения, подошел к солдату и, приняв из его рук скрепленную печатью императора вощеную табличку, быстро вскрыл ее. Пробежав глазами текст, он вспыхнул от удовольствия и, протянув дощечку Хранителю, радостно произнес:
— Измененный прорывается к северным портам. Он вырезал несколько застав на Главной дороге. Его семья вместе с ним. Женщину и двух детей, закутанных в плащи, видели многие.
Эвер осторожно взял табличку и внимательно прочитал ее. Это было не похоже на Измененного — так громко заявлять о себе. ЕСЛИ именно это не было его целью. Эвер задумался. Возможно, Измененный просто хотел, чтобы все ДУМАЛИ, что он уходит туда, а на самом деле он сейчас двигается в другую сторону. А может быть, он действительно прорывался на север и делал это с таким шумом, чтобы отвлечь внимание от тех, кто уходил на юг. Но при любом раскладе одно было однозначно — вряд ли он даст себя схватить, опять же ЕСЛИ это не было его целью. Но в таком случае Эверу страшно было даже думать о последствиях. Он вздрогнул и подумал о тех, от кого Измененный хочет отвлечь внимание. Это могла быть только его семья. И тут Эвер чуть не совершил ошибку. Он уже повернулся и открыл рот, чтобы отдать приказ об усиленном поиске во всех частях Горгоса, но особенно на юге, женщины с двумя детьми: мальчиком и девочкой, причем у мальчика не должно было быть правой кисти. Но тут у него в голове будто сверкнула молния. Перед его глазами возникла фигура Хранителя Власти, руки которого с одной отрубленной кистью лежали на крышке ларца с его собственной головой, и Эверу пришло в голову, ЧТО Измененный сделает с ним, если его сын умрет, пусть даже и от раны, полученной при Хранителе Власти, но находясь в его плену. Несколько мгновений он стоял в оцепенении, потом очнулся и, тряхнув головой, повернулся к Вграру. Он окинул жреца потерянным взглядом и с некоторым колебанием в голосе произнес:
— Насколько можно верить изложенным фактам? Вграр даже насупился:
— До сих пор никто не подвергал сомнению изложенное под печатью императора.
Эвер кивнул. В конце концов, даже если он действительно прав, кто сможет упрекнуть его, если все усилия он сосредоточит на поимке или ликвидации Измененного? Разве не в этом сегодня состоит главная цель Ордена? К тому же даже при самой большой удаче игра с семьей теперь не будет столь эффективна, как могла бы быть. Когда какой-то ход пытаются использовать второй раз, то это зачастую приводит к прямо противоположным результатам, чем те, на которые рассчитывают.
— Что ж, значит, теперь мы знаем, где его искать, — сурово заключил он.
Вграр еще мгновение выжидательно ел глазами Хранителя Порядка, но, поняв, что эта фраза и была руководством к действию, быстро поклонился и резво бросился вон из комнаты. Пока он оставался Верховным жрецом, и Вграр собирался приложить все усилия, чтобы это «пока» продолжалось как можно дольше. Эвер проводил его взглядом и подошел к окну. Глядя, как Вграр торопливо преодолевает двор, устремляясь к укрытому в подземельях храма Месту власти, Эвер недовольно поморщился. Из-за маневров перепуганного Верховного жреца, который посчитал, что другой Хранитель будет более благосклонен к нему, чем брат Эвер, примерно через две луны в Горгос прибыл еще кто-то из Хранителей. Скорее всего, Хранитель Закона. А зтот был для Эвера самым опасным. У него не было такого фанатизма, как у прежнего Хранителя Порядка, и такого самомнения, вальяжности и властности, как у покойного Хранителя Власти, но он был умнее их обоих вместе взятых. Эвер общался с ним нечасто, но успел сделать для себя вывод, что он двигает людьми, как фигурками для игры в номк. В том числе и братьями Хранителями. Он с удовольствием предоставит тебе возможность играть первую скрипку, но не оставит шанса получить все заслуженные лавры, не поделившись с ним. И мастерски уйдет в тень, если тебя постигнет неудача. Эвер вздохнул и, запахнув плащ, двинулся к выходу. На этот раз его желудок успокоился намного раньше обычного, и Эвер, усмехнувшись, предположил, что причиной этому был труп Хранителя Власти. Другим подобные зрелища, как правило, наоборот, портили пищеварение. Следующие две луны были чрезвычайно хлопотными. Вграр успокоился рано. Эвер ничего не собирался ему прощать. Он хотел до прибытия Хранителя Закона предстать в глазах жрецов неким чудовищем, нелояльность по отношению к которому приведет к ужасным последствиям, и решил избрать примером для этого Верховного жреца. Все происходящее благоприятствовало его замыслу. Сначала пришло сообщение о том, что тот, кого они считали Измененным, носит на шее Багровый глаз Магр, и Эвер, вызвав Вграра, сообщил ему этот факт, а затем спросил, отрывисто пролаивая слова:
— Что вы скажете теперь, Верховный жрец? Не вы ли сами распространили поверье, что, пока Магр благосклонно взирает своим Багровым глазом на пилигримов в главном храме, жаждущих отдать ей свою жизнь и свою кровь, никакая беда не грозит Горгосу? Как теперь будет реагировать чернь?
Вграра била крупная дрожь. А Эвер продолжил:
— Какую кару ВЫ избрали бы для человека, который из-за собственного самомнения и глупости не только допустил, что у него под носом совершилось столь чудовищное преступление, но и при попустительстве которого сегодня распространяются волнения черни?
Когда спустя полчаса Верховный жрец покинул комнату Эвера, то любому, кто увидел бы его в этот момент, показалось бы, что Хранитель каким-то неведомым способом за несколько минут отнял у Верховного жреца лет двадцать жизни.
Вскоре пришло сообщение, что Измененный уничтожил конный разъезд в три десятка мечей, и теперь военные сомневаются, что с ним двигается всего около десятка воинов. А потому настаивают на увеличении количества воинов в патрулях, естественно, тем самым сократив число самих патрулей. Это сообщение в храм привез сам легат. Эвер в присутствии Вграра выслушал его и ответил, презрительно кривя губы:
— Измененный ведет с собой сотню воинов?! Об этом могут говорить невежды, легат, но вы-то были в Элитии. Неужели вы не помните, на что способны эти исчадия Измененного, которых они называют «длинными пиками»? С сотней он не стал бы никуда уходить, а с прохладцей прошествовал бы через столицу к императорскому порту, сел на понравившийся корабль и торжественно отбыл бы домой. И даже весь столичный гарнизон не смог бы ему в этом помешать.
Легат побагровел, но смолчал и даже одернул свирепым взглядом своего молодого, горячего адъютанта, который было возмущенно вскинулся и открыл рот, собираясь возразить. Некоторое время в комнате висела неловкая тишина, потом легат с натугой произнес:
— Но вы должны понять, что в любом случае мы должны как минимум удвоить количество воинов в патруле. А потому мы не сможем перекрыть всю требуемую вами территорию — между разъездами будут большие расстояния.
Эвер фыркнул. Бросил взгляд на Верховного жреца и произнес елейным тоном:
— Скажите, легат, а если бы у вас было хотя бы на четверть больше времени, вы смогли бы исправить положение? Скажем, подтянуть откуда-нибудь дополнительные силы?
— Конечно, — сказал легат, — самое простое — перебросить севернее часть воинов на кораблях, скажем, из столицы… — Но осекся, потому что Вграр начал громко икать с побелевшим лицом. Эвер бросил на Верховного жреца уничижительный взгляд и снова принял высокомерный вид.
— Благодаря некоторым у нас нет этой четверти. Так что выкручивайтесь как хотите. Задействуйте крестьян. Для того чтобы обнаружить и замедлить движение Измененного, нет необходимости выставлять против него полный легион на любом возможном направлении. Достаточно крестьян с палками, которые будут пытаться ударить по женщине или детям. Пока Измененный будет рубить их, возможно, успеют подойти и ваши солдаты.
Легат снова бросил взгляд на своего адъютанта, который при словах Хранителя Порядка от возмущения заскрипел зубами, и сказал:
— Вряд ли мы сможем убедить владельцев поместий оторвать крестьян от полевых работ в это время.
Эвер изобразил на лице самую презрительную усмешку и заявил:
— Это ваши проблемы, легат, но, если Измененный уйдет — вы ответите за это. Я почти уверен, что он предусмотрел какое-то место на побережье, где его будут ждать корабли Корпуса. А может, еще что-нибудь. Он слишком непредсказуем, чтобы быть хоть в чем-то уверенным.
Легат вежливо поклонился и убрался из комнаты. Эвер повернулся к Верховному жрецу и с напором произнес:
— Молите Творца, чтобы Измененного схватили. Вас может спасти ТОЛЬКО ЭТО.
Вграра вынесло из комнаты. Эвер покачал головой. В общем-то он едва ли не был уверен, что Вграра уже ничего не могло спасти. Он почти не сомневался в том, что захватить Измененного не удастся, и его собственные действия при всей кажущейся эффективности были скорее предназначены для того, чтобы послужить оправданием в случае возможных обвинений. Ну и, кроме того, всегда остается надежда на чудо. Хотя Эвер не был до конца уверен — на пользу ему пойдет это чудо, если оно случится, или во вред.
Спустя луну пришло сообщение о том, что в очередной схватке шальная стрела сбила с седла всадника, которого все принимали за женщину. Это оказался мужчина с длинными волосами, а то что считали детьми, было просто искусно сделанными куклами. Вграр было немного воспрянул, но Эвер вызвал к себе легата, собрал высших жрецов и устроил обоим публичную порку, напомнив Верховному жрецу его слова: «До сих пор никто не подвергал сомнению изложенное под печатью императора».
После этого от Верховного жреца стали шарахаться как от прокаженного. Но последней каплей стало сообщение о том, что около сорока кораблей Корпуса совершили набег на побережье, пройдя весь берег между портами Сдран и Дганк огнем и мечом. На легата, который лично докладывал Хранителю, каждый день преодолевая для этого расстояние от столицы до главного храма, и лично принес это сообщение, жалко было смотреть. За несколько дней до этого Измененный уничтожил один за другим два конных разъезда, расстреляв часть воинов из засады и порубив остальных, а затем исчез. Эти два разъезда были уничтожены как раз на пути к Сдрану. И хотя на том направлении сейчас же были выставлены дополнительные патрули и разъезды, в том хаосе, который оставили после себя бойцы Измененного, невозможно было понять, насколько далеко он сумел прорваться. И только об одном можно было говорить с достаточной степенью уверенности. Раз корабли Корпуса на следующий день снялись и ушли, то Измененный, скорее всего, был с ними. Эвер задумчиво посмотрел на съежившегося легата и перевел взгляд на Верховного жреца. Когда он заговорил, в его тоне не было ничего угрожающего, скорее даже в его голосе можно было уловить легкую грусть:
— Он ушел.
Вграр вздрогнул и, даже не испросив разрешения, на подгибающихся ногах побрел к двери, уставив отрешенный взгляд в пространство. Эвер усмехнулся, но на вопрос одного из посвященных, следует ли прекратить поиски, отрицательно мотнул головой.
— Нет, пусть пока ищут. Я хочу, чтобы была полная уверенность.
Сказать по правде, он был почти уверен в том, что Измененный не покинул Горгос. Но эта уверенность была чисто интуитивной, и к тому же он совершенно не собирался посвящать в нее Вграра.
На рассвете в дверь кельи Эвера робко постучали. Эвер сел на постели, натянул тунику и плащ и, скинув ноги на пол, надел сандалии. Потом поднялся, сладко потянулся и подошел к двери. За дверью с искаженным от страха лицом стоял Старший распорядитель церемонии.
— Господин… — начал он, но Эвер небрежно прервал его движением руки:
— Где?
Тот мгновение ошеломленно смотрел на него, потом до него дошел смысл вопроса, и он торопливо ответил:
— На воротах, он…
Но Эвер снова прервал его и сожалеючи покачал головой:
— Не мог сделать это в главном храме. — Он сладко зевнул, чуть призадумался, отрицательно покачал головой каким-то своим мыслям и бросил: — Уберите. — И добавил: — Не хватало еще, чтобы после всех этих событий кто-то увидел, что на воротах главного храма Магр висит труп ее Верховного жреца. — Он снова зевнул и равнодушно закончил: — И не будите меня. Сегодня я хочу как следует отоспаться. — С этими словами он захлопнул дверь.
А в полдень ворота храма распахнулись, и во двор въехали три колесницы, на первой из которых стоял высокий мужчина с лисьим лицом и прищуренным левым глазом. Это был Хранитель Закона.

Толла стояла на палубе «Росомахи» и, прижав к себе Югора, не отрываясь смотрела на приближающийся маяк Сомроя. Югор вытянул вперед левую руку и восторженно закричал:
— Мама, смотри, сколько кораблей! — Он уже научился прятать свою культю.
Толла покрепче прижала его к себе и отвернула голову, чтобы мальчик не увидел ее слез.
— Мама, ну почему ты не смотришь? — Мальчик обхватил ее за шею и прижался к щеке: — Не плачь, мы же уже вернулись.
Слава богам, они действительно вернулись. Правда, Лигеи с ними сейчас не было. Но Толла уже знала, что дочь в полной безопасности. Вероятность того, что в чумазой девочке, передвигающейся с труппой бродячих акробатов, узнают дочь базиллисы Элитии, была ничтожной, вот и получилось, что группа, сопровождавшая юную принцессу, первой пришла к побережью. И была в тот же день подобрана эскадрой, сразу ушедшей в Герлен. А Толла с Югором вышли к месту, откуда их забрал корабль адмирала Тамора, на две четверти позже. О некоторых моментах, когда они проскакивали заставы дорожной стражи буквально чудом, Толла до сих пор вспоминала с содроганием. Но вот эта страшная эпопея подошла к концу — скоро базиллиса вступит на берег своей страны. Она глубоко вздохнула, вскинула подбородок и улыбнулась. Корабли приближались. За спиной раздался голос адмирала Тамора:
— Эскадре: ордер «Двойной клин», весла на воду. Приготовиться к парадному ходу.
Югор живо обернулся и восторженно уставился на суету моряков в начищенных шлемах, затем вывернулся из рук Толлы и бросился на рулевую площадку, на ходу крикнув:
— Я сейчас, мам, я сейчас.
Толла проводила его взглядом и снова повернулась к приближающимся кораблям. Их было невероятно много, и все они были забиты людьми, а что творилось на берегу… Казалось, у Сомроя собралось все побережье миль на сто в оба конца, а может, и больше.
— Не желаете переодеться, госпожа? Вода согрета.
Толла оглянулась. За спиной стоял Тамор и сочувственно глядел на нее.
— Спасибо, адмирал. — Она пошла в сторону каюты, но Тамор догнал ее и, мягко взяв за локоть, сказал:
— Не надо так беспокоиться. Я выслал к побережью сорок кораблей. Они сметут все на всем протяжении береговой линии от Сдрана до Дганка и вытащат командора.
Толла слабо улыбнулась:
— Если он еще жив.
Тамор удивленно посмотрел на нее:
— Кто? Грон?!!
Толла снова улыбнулась, на этот раз живее. От столь бурного выражения удивления столь опытного бойца ей стало немного легче, и она еще раз благодарно улыбнулась:
— Спасибо, адмирал, — и скрылась в каюте.
Корабли шли парадным ходом сквозь плотные ряды торговцев, прогулочных яхт, элитийских боевых дирем, на которых прибыли систрархи прибрежных городов, и тучи всякой иной частной мелочи. И на носу передней диремы с истыканными стрелами бортами и потемневшей от морских ветров мачтой, гордо выпрямившись, стояла базиллиса, одетая в золотое платье, подвязанные лентой волосы развевались на ветру. Возле матери стоял юный принц с рукой на перевязи, укрытой плащом. Весть о том, что юная принцесса тоже в безопасности, уже была получена по гелиографу и подтверждена моряками купеческих судов, возвратившихся из северных портов. А теперь люди дождались и свою базиллису. Над морем стоял нескончаемый восторженный рев, в воздух летели цветы, головные уборы. Мечи воинов, выстроившихся густыми рядами вдоль бортов боевых кораблей, звонко били о щиты. Корабли Корпуса, четко держа строй, прошли между двумя молами, перекрывавшими вход в гавань, и подошли к причалу. Воины городского ополчения, выстроенные вдоль причала, не смогли сдержать напора народа, и плотная толпа, восторженно вопя, прорвала оцепление и хлынула к трапу. Толла растерянно посмотрела на Тамора. Капитан нахмурился и, повернувшись в сторону палубы, где были выстроены бойцы второй смены в полном вооружении, скомандовал, надсаживая горло, иначе бы его не услышали в таком крике:
— Щиты вперед, арбалеты к бою. Два шага вперед марш.
Клич!
Бойцы сделали два шага вперед, нарочито грохнув подошвами сапог о палубу, и взревели:
— БАР-РА!
Толла, уже хлынувшая на трап, отшатнулась. Успевшие рвануть вверх по трапу испуганно посыпались в воду. Из толпы послышались удивленные и гневные выкрики. Тамор шагнул к борту и поднял руку. Рев толпы слегка поутих. Тамор громко произнес:
— Кто дотронется до базиллисы или ее сына, того истыкают стрелами, как ежа.
Люди вновь возмущенно закричали, но Тамор снова поднял руку и, когда все вновь немного успокоились, добродушно сказал:
— Не шумите. Мне не хватало, чтобы те, кто ее украл, достали ее теперь уже здесь.
Народ поутих. Люди понимающе переглядывались. Некоторые стали исподтишка бросать по сторонам настороженные взгляды. Но потом всех опять охватило воодушевление, которое, однако, уже не перехлестывало через край. Тамор подозвал младшего офицера и что-то приказал ему на ухо. Офицер вытянулся и, четко отдав честь, повернулся к бойцам и протяжно проорал какую-то команду. Воины в колонну по одному шустро сбежали по трапу и, сомкнув щиты и взяв мечи наголо, выстроили четырехугольник, грозно сверкая глазами сквозь прорези надвинутых на лоб шлемов. Толла сошла вниз, держась за руку Тамора, а тающего от восторга Югора снес на плече дюжий боец. В самый последний момент, когда боец шагнул с трапа на причал, Югор на мгновение потерял равновесие и взмахнул правой рукой, показав ее из-под плаща. Толла замерла, а затем раздался возмущенный ропот, переросший в крики:
— Они ранили принца!
— Принц ранен!
— Проклятые горгосцы!!
Гул голосов нарастал. Толла подхватила Югора на руки, Тамор что-то коротко выкрикнул. Бойцы грянули в щиты рукоятями мечей и, грозно рявкнув: «Бар-ра»! — двинулись вперед, четко печатая шаг. Базиллиса с сыном прошли через толпу к подготовленной колеснице, которая немедленно рванула вперед. Когда колесница остановилась у ступеней дворца систрарха, так памятного по прошлой счастливой весне, возница отбросила поводья и бросилась к Толле. Это оказалась Беллона.
Вечером, когда подруги, вдоволь наговорившись и наплакавшись, сидели в покоях Беллоны, дверь отворилась и в комнату вошел Франк. Он обнял Толлу и погладил по голове, и она почувствовала, как слезы вновь сами собой катятся из глаз. Франк чуть отодвинулся и вытер ее слезы.
— Не плачь. Я был у Югора. Он спит.
Некоторое время они молча сидели, получая удовольствие просто от того, что они опять вместе. Но в конце концов у всех появилось ощущение сосущей пустоты. И каждый знал, чем оно вызвано. С ними не было Грона. Франк вздохнул:
— Знаешь, что сейчас творится в городе? Толла подняла на него влажные от слез глаза.
— Весь город шумит. Люди рассказывают, что, чтобы принудить тебя к предательству, мальчика страшно пытали. Народ возбужден. Говорят, что те, кто прибыли из других городов, уже спешно, в ночь, уехали обратно. Собирать ополчение.
Толла горько улыбнулась и опустила голову.
— Если бы все было так просто… Франк помолчал, потом тихо сказал:
— В Корпус призвали резервистов. Систрархи городов этим летом собирали ополчение. Казна базиллисы и корпусное казначейство закупили в три раза больше зерна, чем в прошлом году. — И он твердо заверил: — Мы готовы, сестра. Нет только вождя.
Толла, при этих словах поднявшая голову, тяжело вздохнула:
— Я даже не знаю, жив ли он… Франк столь же твердо ответил:
— Грон жив, и я уверен, что скоро он будет с нами, однако война не начинается в один день. Мы можем двинуть Корпус, но это едва сотня тысяч мечей, меньше четверти даже неотмобилизованной армии Горгоса. А нам нужно намного больше. Так что для того, чтобы поднять страну, нам нужен вождь именно сейчас. И потому я говорю не о Гроне.
Толла удивленно смотрела на брата:
— Но…
Франк не дал ей закончить:
— У нас прекрасные бойцы, выученные Гроном. У нас отличные командиры, тоже прошедшие его школу. У нас пока нет самого Грона, но… — он сделал паузу, потом, сурово сжав губы, вскинул голову, — есть его сын.
Толла вздрогнула, однако в следующее мгновение подалась к брату:
— Ты считаешь, что ОН бы уже начал? Франк молча кивнул. Толла задумалась:
— Я не знаю. Югор уже достаточно натерпелся за свою небольшую жизнь, чтобы бросать его в это…
Франк снова кивнул:
— Конечно, решать тебе.
Однажды утром, к исходу четверти, когда Толла уже была готова двигаться в столицу, Франк появился на пороге мрачнее тучи. Он пришел не один, а с Тамором. Толла, увидев их лица, смертельно побледнела, но Тамор успокаивающе вскинул руки:
— Не бойся, госпожа, у меня нет вестей НАСТОЛЬКО дурных.
Толла сглотнула и хрипло спросила:
— Что значит настолько? Тамор смущенно пожал плечами:
— Ну… Никто не видел Грона мертвым…
— Но и живым тоже?
— …и горгосцы считают, что он ушел. Толла обессиленно опустилась на ложе:
— Значит, твои корабли… Тамор кивнул:
— Да, они пришли ни с чем. Вернее, они взяли тучу народу и развязали им языки. Пленные в один голос твердят, что за пару дней до того Грон уничтожил два конных разъезда, но, как видно, прорваться к побережью все же не смог.
Толла секунду неподвижно сидела на ложе, потом поднялась:
— Объявите в городе, что завтра в полдень я буду говорить с народом.
На следующий день уже за час до полудня толпа заполнила не только центральную площадь, но и все прилегающие улицы. И люди все продолжали прибывать. Шли крестьяне с отдаленных виноградников, мукомолы, моряки с кораблей, стоявших в порту, купцы, наемники, торговые стражники, Всадники из ближних и отдаленных поместий, погонщики с купеческих караванов. Поэтому когда Толла вышла на балкон дворца систрарха, то невольно удивилась — пред ней предстало море людей, пришедших ее послушать. Люди облепили все крыши, заборы и деревья. Они увидели Толлу, и над площадью вознесся восторженный вопль. Толла оробело подумала, что едва ли ее смогут расслышать все, но тут же ее пронзила мысль, что жизнь ее мужа и детей зависит от такой ерунды, и она шагнула вперед и вскинула руки. Крики понемногу умолкли. Несколько мгновений базиллиса стояла, лихорадочно пытаясь вспомнить, о чем же собиралась говорить, наконец набрала воздуху и начала:
— Народ Элитии! Я хочу рассказать вам о детях. Любой народ имеет право называться народом, только если он думает о том, что оставит после себя! Кто придет на смену живущим сегодня? Как будут жить наши дети и дети наших детей? Сотни лет мы растили хлеб, давили вино, бороздили моря, защищали эту землю от врагов, зная о том, что ее унаследуют наши дети, и вот сегодня я говорю вам… — Она набрала побольше воздуху в грудь и выкрикнула: — ЭТОГО НЕ БУДЕТ!
Толпа взволнованно зашумела. Люди переглядывались. Толла перевела дух и снова вскинула руки:
— Там, за морем, в Горгосе и дальше, есть люди, которые, презрев богов и духов предков, возомнили себя властителями судеб. Они вознамерились стереть с лица земли этот мир, поднять моря и послать их на землю, обрушить горы и превратить в овраги поля. Дабы основать на месте нашего новый мир, в котором они стали бы властвовать. И сегодня я, базиллиса, которая не смогла защитить от них своих детей даже в собственном дворце, говорю вам: ОНИ СДЕЛАЮТ ЭТО! Я ЗНАЮ! — Она снова замолчала, но на этот раз над площадью царила мертвая тишина. — Вы никогда не задавали себе вопроса, люди, почему они украли именно меня? Не я была их целью. На протяжении многих лет они пытались убить или как-то еще остановить моего мужа. Того, кого вы знаете под именем Великий Грон. Но это не настоящее его имя. Эти люди, которые именуют себя Орденом, сумели отринуть власть Эора и Эноллы и запечатать наш мир. И тогда боги отправили нам в помощь своего посланца, наказав ему спасти мир от ужасной участи. И ОН ПРИШЕЛ.
Толла вновь умолкла. Толпа взволнованно шумела, люди переговаривались, для многих боги стали чем-то вроде лишнего горшка на полке, о котором вспоминаешь во время большой уборки, а все остальное время он тихо стоит в уголке: и не мешает, и есть не просит, а тут базиллиса говорит такое… Толла опять заговорила:
— Если им удастся остановить его, то спустя ровно восемь лет Орден выполнит то, что задумал. И наши дети погибнут вместе с нашей землей. И не ждите от них милосердия! Вспомните, что они уже сделали с моим сыном. Мы должны остановить их. Иначе мы не народ!
Несколько мгновений Толла смотрела на площадь затуманенными от слез глазами, а потом резко повернулась и покинула балкон.
К вечеру в ее комнате появился Франк. Толла играла с сыном, но когда вошел брат, она поцеловала Югора, позвонила в колокольчик и вызвала няню. Оставшись наедине с Франком, она спросила:
— Что говорят в городе? Франк покачал головой:
— Ты сделала смелый шаг, сестра. Ведь тебе могли бы не поверить, решить, что ты помешалась на почве… Ну ты понимаешь.
— Да, могли, — сказала Толла, — но я спросила: что говорят в городе?..
— Вспоминают подвиги Великого Грона. И, знаешь, многие сходятся на мысли, что такое действительно возможно только для посланца богов. — Он посерьезнел. — Но главное, знаешь, какой клич я услышал на улицах города? — И он вполголоса выкрикнул, воздев над головой сжатый кулак: — За руку Югора!
— Тогда… — Она тоже вскинула кулак и, зло сверкнув глазами, глухо произнесла: — За руку Югора!
Три зимних луны по Элитии растекалась ярость. Это было необычно, невероятно. Люди могут вспыхнуть сильной яростью в какой-то момент, но, как правило, человек быстро перегорает, и бешенство быстро проходит. Сейчас все было не так. Люди, услышав о Югоре и о том, что рассказала базиллиса, сначала просто ворчали — какие твари живут за морем, детей не щадят. Потом эти разговоры ширились, женщины, обсудив все в своем кругу, начинали испуганно теребить мужей. Люди подолгу задумывались над тем, что ждет их самих и их детей, и постепенно в разговорах за кувшином домашнего вина начинали стискиваться зубы и кулаки, а взгляды даже самых суровых, бросаемые на лохматые детские головки, полнились нежностью и тревогой. И вот уже кузнецы раньше, чем обычно, разжигают горны, старательно вспоминая о том, как куется лезвие меча или добрый шлем. Крестьяне, ковыряясь в железном хламе, собирают и тащат в кузню обломанные серпы, косы, зубья борон и, протягивая на заскорузлых ладонях откопанные медяки, неуклюже просят перековать их на что-то более грозное. Старые деды вытаскивали доски, подготовленные на домовины, и, в который уже раз придирчиво осмотрев их, сообща нанимали упряжку быков и везли в город к щитовикам, а потом, устроившись в сторонке, внимательно смотрели за тем, как добрый дуб превращается в мощный пехотный щит, окованный железом и с блестящим бронзовым умбоном в центре. И когда они возвращались обратно, в деревни, никто и не думал поднимать их на смех, как случилось бы еще пару лун назад. В городах на заброшенных пустырях вдруг сами собой начали появляться плацы, на которых можно было встретить горшечника и толстого купца, нищего и шустрого приказчика, молодого жреца и крепкого лавочника или владельца таверны. Все они старательно месили зимнюю грязь под хриплые выкрики старых сержантов и сотников, прошедших под знаменами Грона прежнюю войну. Цехи кузнецов-оружейников, заметив, что сильно возросло число заказов, неожиданно приняли решение снизить цены. Даже те, кто никогда не состоял в сословии гоплитов, выгребали последние деньги и покупали оружие. Систрархи городов заботливо ворошили запасы оружия и военных припасов и спешно ремонтировали телеги.
Страна поднималась на войну. С первыми теплыми днями на плато, раскинувшемся в двух часах пути от Эллора, там, где стояла армия в начале прошлой войны, возник стихийный военный лагерь. Сначала люди приходили в одиночку и семьями, но чуть позже стали появляться уже маршевые полки городов и цехов. Ветераны прошлой войны устраивали бурные встречи. Порой, когда прибывали старые знакомые, у костров засиживались допоздна, но с утра опять начиналась жесткая подготовка, потому что «Так учил Великий Грон». Ко Дню весеннего поцелуя на плато скопилось уже почти сорок тысяч человек, но поток только начал разрастаться. В этот же день трое богатейших столичных купцов заявили, что готовы выложить по десять золотых каждому, кто поднимет меч возмездия. Но старшина цеха ткачей, к которому они обратились с предложением, сурово ответил:
— Никто не меняет жизнь детей на золото. Каждый решит для себя сам.
Эти слова разлетелись по стране, как и то, что после такого ответа купцы просто раздали по тысяче золотых. Морские торговцы разрывали выгодные сделки, отказываясь отправляться за море на своих кораблях, и объясняли это тем, что их корабли скоро не будут лишними и дома.
Спустя четверть в военный лагерь пришел полк, сформированный из студентов университетов Роула. Их тут же разобрали в расчеты боевых машин. Крестьяне ладили вдоль дорог, ведущих к портам, бревенчатые сараи и свозили туда зерно и вяленое мясо, выставляя охотников ожидать спешащие воинские отряды и выдавать им пищу. К исходу луны, после Дня весеннего поцелуя, поток людей превратился в огромную реку. В восточных районах появились деревни, в которых все мужское население было либо пятнадцати, либо шестидесяти лет от роду. Но люди все шли и шли. Толла каждый день принимала во дворце депутации купцов, цехов, Всадников из различных районов страны с пожертвованиями на войну.
К середине весны, когда в портах скопилось почти две тысячи кораблей, каждый из которых мог везти не менее сотни воинов, армия двинулась к побережью. Толла и Югор ехали в простой боевой колеснице со снятыми косами на осях. Часто к Толле подходили депутации от различных полков и просили позволить понести мальчика, который уже стал живым символом будущей войны, рядом со своим знаменем. А на знаменах под названием города или области была вышита раскрытая детская ладонь и девиз: «За руку Югора!»
Мальчик устраивался на плече самого рослого и сидел, покачиваясь и держась здоровой ручкой за древко. Женщины, стоящие вдоль дорог, заметив колесницу базиллисы и мальчика с суровым лицом, сидящего на плечах воина, выталкивали детей вперед, чтобы базиллиса благословила их, а дети, получив ее благословение, долго бежали рядом со знаменосцем и молча смотрели на сына Великого Грона, чья отрубленная рука оказалась для врагов страшнее мощной длани самого могучего воина. Наконец, за две четверти до начала первой летней луны, армия вышла к побережью и начала грузиться на корабли. Когда Толла с Югором достигли побережья, там уже ждала их небольшая эскадра Корпуса, состоящая из пяти дирем во главе с «Росомахой» и десятка унирем.
Тамор прибыл с докладом в палатку базиллисы, и Толла Удивленно спросила:
— Послушайте, адмирал, я думала, что Корпус двинется вместе с нами.
— Корпус под командой генерала Дорна вышел две луны назад и сейчас идет маршем на север вдоль побережья, — доложил Тамор. — А флот во главе с адмиралом Гамгором должен сегодня на рассвете ударить по столице.
Толла несколько мгновений напряженно раздумывала над сказанным, потом покачала головой:
— Я считала, что мы должны ударить всеми своими силами в одном месте.
Тамор кивнул:
— Так и произойдет, но не сразу. На картах Грона Горгос покрыт сотнями Мест власти, так что о месте высадки сразу же станет известно. А мы не должны дать им время на то, чтобы мобилизовать армию. Совет командиров решил, что сначала нужно ударить в нескольких местах да уничтожить как можно больше разбросанных по гарнизонам солдат и только потом мы должны соединиться в районе Сдранга, чтобы покончить с оставшимися. — Тамор взял у стоящего за спиной бойца несколько туго скатанных рулонов: — Здесь двенадцать комплектов самых подробных карт Горгоса, которые есть у Корпуса. Отдайте их своим командирам, пусть, пока плывут, учат. Грон так делал, перед тем как… — Тамор запнулся, — отправиться в Горгос.
Толла закусила губу и взяла карты.
На следующее утро «Росомаха» на веслах обогнула мыс и, подняв паруса, устремилась в открытое море. Все водное пространство за ней было сплошь покрыто тысячами разнокалиберных кораблей, под завязку заполненных воинами. А на передней, абордажной площадке «Росомахи» стояли женщина и мальчик и смотрели вперед. Армия шла на Горгос, а они туда возвращались.

Часть IV
Смертельный удар

Хранитель Закона отложил перо и потер лицо ладонью. Потом отодвинул свиток и злобно скривился. На сегодня, пожалуй, все. Он бросил взгляд на полку со свитками. Вот уже четыре луны, как он занимал этот кабинет, но количество свитков и папок с листами дорогой тростниковой бумаги только росло. Слава Творцу, что удалось избавиться от этого выскочки. Когда он задумывал комбинацию с возведением в ранг Хранителя глупенького уродца — наблюдателя с Тамариса, мелкого островка на полпути между грозной Ситаккой и архипелагом Магрос, который даже не имел ни своего торгового, ни военного флота, все казалось очень удобным. Этот уродец должен был выполнить только одну функцию — стать мучеником. Письмо с предложением перемирия было не более чем предлогом для того, чтобы отправить его на заклание. Смерть новоиспеченного Хранителя должна была решить сразу множество проблем. Во-первых, прекратить ропот среди низших посвященных по поводу того, что Хранители живут слишком роскошно, скорее предаваясь развлечениям и разгулу, чем служа примером для младших в выполнении воли Творца. Хотя сам Хранитель Закона был одним из немногих, о ком не ходило таких слухов, но сомнения в праве Хранителей всевластно распоряжаться в Ордене накануне конца Эпохи… Во-вторых, его гибель должна была воочию убедить всех, что компромисс с Измененным невозможен. А то его появление и столь успешное противостояние Ордену вызвало внезапное возрождение ереси Иоминия, одного из Хранителей дальней Эпохи, который утверждал, что, раз Измененные приходят в наш мир, значит, такова воля Творца. И следовательно, надо сначала разобраться, что за человека ОН прислал в наш мир и с какой целью. В-третьих, Хранитель Закона рассчитывал, что Даже если каким-то чудом новый Хранитель останется в живых, то он станет послушным орудием в его руках. А кому и когда помешает лишний голос в Совете Хранителей? Так нет же! Этот болван оказался не только живучим, но и ревностным и добросовестным. И со всем своим рвением на ниве борьбы с Измененным каждый раз вмешивался в тончайшие нюансы интриги, которую Хранитель Закона плел в Совете. Сам он давно считал, что раз до конца Эпохи осталось, дай бог, одно-два десятилетия, то нечего и заниматься этим Измененным. Наоборот, следовало бы дать Измененному максимальную свободу и гарантировать ему полное невмешательство взамен лояльного отношения к Ордену, сосредоточив усилия на подготовке к концу Эпохи. А во время Катаклизма просто максимально усилить воздействие Творца на ту часть Ооконы, которая все это время находилась бы под властью Измененного. Тогда если даже произойдет чудо и он останется в живых после Катаклизма, то остаток его дней будет заполнен сплошной борьбой за выживание. Так что если после него и сохранится какое-нибудь грязное знание, то следующие поколения посвященных вполне будут способны его нейтрализовать. Но, поскольку догмы Ордена требовали для Измененного немедленного уничтожения, Хранитель Закона предпочитал помалкивать, публично одобряя усилия нового Хранителя Порядка и моля Творца, чтобы новоиспеченный Хранитель как можно меньше появлялся на Острове. И вот, пожалуйста, тот и здесь успел ему нагадить. Хранитель Власти, конечно, вовсе не был подарком, но его отец был прежним Хранителем Творца и оставил сыну немалое влияние, и потому Хранитель Закона приложил множество усилий, дабы приручить его. И надо было ему вляпаться в эту борьбу с Измененным… В дверь постучали. Хранитель Закона поспешно натянул на лицо маску внимания и озабоченности:
— Да-да?..
В дверях возникла фигура Верховного жреца.
— Прошу простить, господин. Пришло сообщение от Хранителя Порядка…
Новый Верховный жрец был сильно застенчив и пуглив. Хранитель Закона сделал выводы из ошибки с уродцем и на этот раз постарался, чтобы пост Верховного жреца занял человек, не способный вести самостоятельную игру. К тому же перед концом Эпохи посвященные, возглавляющие региональные сети, как правило, становились кандидатами на ритуальное заклание. Что-то типа «В тяжелый час он не покинул свой народ…» и тому подобная чепуха. Для нового поколения Ордена нужны были примеры высокой морали, и мало кому было известно, что многие из таких героев в момент совершения своего духовного подвига орали как резаные и пытались вплавь добраться до исчезающих на горизонте кораблей Ордена. С этим же можно было гарантировать, что такого не случится. Однако что нужно от него этому карлику?
— О чем сообщение?
Верховный жрец вздрогнул. Пожалуй, он был все-таки излишне пуглив. Хотя, с другой стороны, столь стремительный взлет из Старших распорядителей церемонии в Верховные жрецы…
— Он… Простите, господин, он просит, чтобы вы лично прибыли к Месту власти.
По лицу Хранителя Закона пробежала тень. Вот настырный кретин! Он и со столь дальнего расстояния умудряется надоедать ему. Если бы это происходило на Острове, Хранитель Закона только раздраженно поморщился бы и отослал личного секретаря с известием о том, что он сожалеет, но никак не может успеть. Но Верховный жрец стоял перед ним с благоговейным лицом. Как же, один Хранитель желает поговорить с другим! Хранитель Закона прекрасно читал на его физиономии, что событие, свидетелем которого может стать он, Верховный жрец, столь значительно и величественно, что он будет рассказывать о нем новым поколениям посвященных… Если, конечно, Творец дозволит ему до них дожить. Поэтому Хранитель покорно изобразил величие и, озабоченно нахмурив брови, двинулся к двери, на ходу изобретая способы мести настырному выскочке.
Место власти в подвалах храма было построено чуть ли не в прошлую Эпоху. Прошлый Катаклизм не особо затронул эту часть света, которая в те времена была населена полудикими племенами, приведенными посвященными в цветущую страну, жители которой считали, что почитание Единого бога, под именем которого они знали Творца, и послушание, истово выказываемое его могущественным слугам, ибо в ту Эпоху посвященные чувствовали себя в пределах Ооконы намного свободнее, гарантирует им богатство и безопасность. В какой-то мере так и было. Хранители сумели нейтрализовать несколько волн захватчиков, но не потому, что заботились о безопасности доверившихся им, а потому, что эти волны состояли из недостаточно диких племен. Воля Творца была выражена четко и ясно: ничто из достижений прошлой Эпохи не должно стать достоянием будущей, если конечно, это не одобрено Орденом и Творцом. Так что когда изнеженные граждане Благословенной страны, как они зачастую ее называли, прослышали о том, что с севера надвигается новая волна завоевателей, они только посмеялись над их будущими бессмысленными, как они были уверены, потугами. Однако захватчики пришли. И разрушили все, чего смогли коснуться. Охваченные ужасом остатки жителей некогда благословенной страны уверовали в то, что это была кара Единого бога за разврат распутство, невоздержанность и сластолюбие. И со страхом отвергли все, что еще оставалось целым из культуры и морали своего народа. Потому-то многое из того, что еще уцелело, оказалось для большинства средоточием зла и порока. И могло безбоязненно использоваться посвященными, объяснявшими свое появление и пребывание в подобных местах необходимостью выполнения специальных ритуалов, которые противодействовали злым силам. Из этих ритуалов и страха людей впоследствии и родился культ Магр и ее подручных: Щер и Зугар. А многое из созданного в прошлую Эпоху отошло по наследству нынешнему поколению посвященных. Сказать по правде, у Ордена был готов подобный сценарий и сейчас. За крутым Северным хребтом уже клубились неисчислимые полчища кочевников, но в связи с появлением Измененного воплощение в жизнь этого сценария пришлось отложить. Ордену все еще нужен был сильный Горгос. К тому же, скорее всего, в этот раз не получилось бы так удачно. Горгосцы, в отличие от своих дальних предков, все еще были слишком хорошими солдатами, чтобы быть растоптанными в прах дикими ордами примитивных кочевников. Когда Хранитель Закона шагнул под величественные своды древней пещеры, его невольно охватило благоговение. Нигде больше в Ооконе, за исключением самого Острова, не было столь древнего сооружения, которое еще действовало. Возможно, оно было построено даже ранее прежней Эпохи. Места власти были средоточием власти Творца и потому не подлежали отражению в Книгах Мира, и никаких сведений о том, в какую из Эпох Орден начал пользоваться Местами власти, не было. Он по недавно возникшей, но уже укоренившейся привычке обошел вокруг выложенного плитами Круга и коснулся стены с надписями на древнем языке. Быть может, это был язык прошлой Эпохи, но Хранителю Закона хотелось думать, что на нем изъяснялись Прародители, те первые, кого призвал Творец, чтобы нести его волю низшим. Иоминий в своем еретическом «Слове к лучшим» утверждал, что в первую Эпоху все живущие были взращены непосредственно Творцом и что они были любимыми детьми Творца, пока не взалкали большего могущества, чем и был вызван первый Катаклизм. На Острове не было таких свидетельств древности, ибо в начале каждой Эпохи Совет Хранителей тщательно уничтожал все связанное с прежней Эпохой, за исключением томов Книги Мира, хранящихся в единственном экземпляре в Архиве Хранителей, чтобы те, столкнувшись с необычным, могли приникнуть к источнику, содержащему мудрость прежних Поколений Ордена. Чего, впрочем, не было сделано даже в настоящее время. Хранитель Закона бросил последний взгляд на надписи и шагнул в Круг.
Когда были проделаны все магические ритуалы, в светящемся столбе света возникло изображение скрюченной фигуры Хранителя Порядка. Хранитель Закона выпрямился, невольно стараясь еще больше подчеркнуть разницу между собой и согбенной фигурой, виднеющейся в столбе света, и звучным голосом произнес:
— Что заставило тебя оторвать меня от дел, брат Хранитель? Хранитель Порядка мгновение помедлил, потом четко проговорил:
— Я точно установил, что Измененный не уплыл на корабле. В тот момент, когда мы прекратили поиски, он остался в Горгосе. Я нашел доказательства этому.
По лицу Хранителя Закона пробежала тень. Именно по его настоянию были прекращены масштабные поиски Измененного. И когда он две луны назад согласился с желанием Хранителя Порядка убыть на север, то это было вызвано скорее желанием избавиться от него, помноженным на полную уверенность в провале его миссии, чем действительным желанием найти следы или самого Измененного. И вот такое заявление. Он нахмурил лоб и вкрадчиво произнес:
— А ты уверен, что это не ошибка? Хранитель Порядка кивнул:
— Да, я нашел людей, которые видели Измененного спустя Две четверти после набега кораблей Корпуса.
— А точно ли это был он?
Может, Хранителю Закона и показалось, но у него сложилось впечатление, будто губы этого недомерка на мгновение сложились в презрительную улыбку, однако тон, которым он произнес следующую фразу, по-прежнему оставался спокойным и даже где-то почтительным:
— Тогда нам придется признать, что есть еще один человек, отвечающий описанию Измененного, у которого на шее тоже болтается Глаз Магр.
Хранитель Закона задумался. В общем-то на Измененного можно пока наплевать и забыть, сейчас его гораздо больше беспокоило состояние дел в Горгосе. Причем не только волнения черни, вызванные слухами об осквернении главного храма и похищении Багрового глаза Магр, в конце концов, чернь на то и чернь, чтобы всегда быть готовой к бунту по любому поводу или даже без него, но и ропот в сети Ордена. Однако он давно уже понял, что моменты, когда можно без опасений публично высказывать все свои мысли, встречаются чрезвычайно редко. Тут же ортодоксы типа Хранителя Мудрости или Хранителя Памяти поднимут вой, и хлопот не оберешься. И так ему последнее время приходится прилагать массу усилий, чтобы протащить через Совет подготовленные им решения.
— Вы информировали о своих открытиях Совет? Хранитель Порядка отрицательно мотнул головой:
— Нет. Поскольку вы являетесь высшим представителем Совета в Горгосе, я счел целесообразным сначала проинформировать вас.
Хранитель Закона удовлетворенно кивнул. Что ж, судя по этому шагу, карлик не совсем безнадежен.
— Тогда я предлагаю вам пока не беспокоить их. Где вы находитесь?
— Место власти милях в ста сорока севернее Игронка.
— Вот и прекрасно, — заметил Хранитель Закона. — Где-то в тех краях стоят лагерем войска принца, которые наш добрый император отправил на север для защиты горных проходов от диких кочевников. Я немедленно свяжусь с императором, и к полудню вы будете иметь в своем распоряжении потребное количество солдат. — И он закончил самым убедительным тоном — Мне кажется, что лучше предъявить Совету схваченного Измененного или доказательства его смерти, чем опять сначала поднять шум, а потом с сожалением констатировать, что нам снова не удалось выполнить задуманное.
Это была шпилька в адрес Хранителя Порядка, этакая мелкая месть за намек на то, что решение Хранителя Закона о прекращении поисков было преждевременным. И карлик это понял.
Он секунду смотрел на Хранителя Закона, потом молча кивнул и отключился. Хранитель Закона облегченно вздохнул. Что ж, не исключено, что из этой ситуации будет возможно даже извлечь какую-нибудь пользу. Во всяком случае, этот недомерок со своим неуемным рвением надолго застрял на севере и не будет мешаться под ногами.
Когда Хранитель Закона поднялся в свои апартаменты и бросил взгляд на клепсидру, то с досадой понял, что спать ему осталось не более пяти часов. Он быстро разделся и, тщательно проверив запоры на двери и на ставнях, улегся на ложе. С некоторых пор все обитатели главного храма Магр предпочитали спать с закрытыми ставнями.
Вся следующая четверть была до отказа заполнена важными встречами. Главы посвященных всех провинций, узнав о прибытии Хранителя Закона, валом повалили в главный храм Магр, зачастую таща за собой императорских наместников, командиров гарнизонов и толпы подчиненных. Хранитель Закона в принципе был даже доволен тем, что их не пришлось собирать специально. Он предпочитал собирать информацию из первых рук. Но вот число и качественный состав этих делегаций сильно затрудняли работу. Причем каждому из прибывших хотелось пролезть первым. А те, с кем Хранитель Закона уже пообщался, не спешили возвращаться обратно. Им казалось, что у них есть неплохие шансы на повторную аудиенцию. С одной стороны, это были их проблемы, но подобное столпотворение начало настолько раздражать Хранителя Закона, что он практически перестал покидать свои покои, а, следуя к Месту власти, брал в охрану не менее десятка дюжих посвященных. Однако нет худа без добра. Хранитель Закона чувствовал, что его личное влияние в Горгосе становится все более сильным. А интуиция подсказывала ему, что Горгос постепенно становится ключевым местом, от которого зависит выигрыш в самой важной интриге, которую он вел на протяжении уже почти двух десятков лет. Ее целью была безраздельная власть над Орденом, а значит, и над всем миром.
К исходу второй четверти Хранитель Порядка снова вызвал его к Месту власти. И опять это случилось после полуночи. Когда Верховный жрец, потея от страха, вновь появился у него в кабинете и сообщил эту неприятную новость, Хранитель Закона, с трудом подавив раздражение, кивнул и, накинув плащ, сделал знак посвященному, исполнявшему обязанности секретаря, вызвать охрану.
Через двор они прошли достаточно спокойно. Никто из забивших территорию храма посвященных и их спутников не предполагал, что Хранитель так поздно покинет свои покои. Спустившись к Месту власти, Хранитель Закона жестом отослал охрану и остановился перед вымощенным каменными плитами Кругом, оставив при себе только Верховного жреца. Тот уже давно ничего не решал самостоятельно, а только бегал за ним как домашняя собачонка. Но Хранитель Закона понимал, что если он хочет иметь не просто обузу, а удобный и эффективный инструмент, который позволит ему в нужный момент использовать весь колоссальный потенциал сети Горгоса, то он должен всячески поддерживать авторитет жреца. Поэтому Верховный жрец часто оставался в кабинете после того, как его покидали очередные посетители, и долго сидел в углу, распространяя по кабинету дух страха и растерянности. Хранитель Закона морщился, но терпел, а выйдя за порог кабинета, некоторое время спустя со значением жал руку Верховному жрецу, время от времени отпуская двусмысленные льстивые фразы вроде: «Благодаря вам я обрел это прекрасное решение проблемы…» Во всяком случае, по храму бродили невероятные слухи о том, что новый Верховный жрец обрел неслыханное влияние на самого Хранителя. Вот и сейчас он единственный стоял и потел рядом с Местом власти, наверное, больше не испытывая того благоговения, которое было написано у него на лице в первый раз, а страстно мечтая о той минуте, когда Хранитель Закона его отпустит.
Когда в центре Круга возникло яркое изображение Хранителя Порядка, Хранитель Закона нетерпеливо шагнул вперед:
— Вызов в столь неурочный час должен объясняться чем-то очень необычным, брат Хранитель?
Тот кивнул:
— Ты прав, брат Хранитель.
Столь фамильярное обращение изрядно покоробило Хранителя Закона. Хотя он сам обращался к этому выскочке подобным образом, но всегда считал это снисхождением. И тот, казалось, безропотно принял правила игры, обращаясь к Хранителю Закона всегда полным статусом, как низший к высшему.
— Что же произошло?
Хранитель Порядка судорожно стиснул руки.
— Мне срочно нужна связь с посвященными в диких племенах-Измененный добрался до кочевников, и мне кажется, что мы должны быть готовы к повторению сценария конца прошлой Эпохи. — И он добавил с нажимом: — Но в исполнении Измененного.
Хранитель Закона едва не разразился руганью. Этот недомерок просто помешался на Измененном. Четыре луны назад, когда, обуреваемый своей дурацкой идеей, он только собирался отправиться в путь, они вместе обсуждали вариант развития событий, при котором Измененный доберется до диких племен. И Хранитель Закона внятно объяснил ему, что менталитет диких племен специально был сформирован таким образом, что они не переносят иноземцев. Это была обычная практика Ордена, и хорошим примером ее служило общество Горгоса, где иноземцы были низведены до положения изгоев, парий. Так что если каким-либо образом Измененному удастся преодолеть все препятствия и достичь степей за Северным хребтом, то это было бы наилучшим решением проблемы.
— Брат Хранитель, перед вашим отъездом мы уже обсуждали этот вопрос. Если вы потеряли его след в северных степях, успокойтесь и возвращайтесь обратно. Значит, об Измененном можно забыть.
Хранитель Порядка упрямо дернул плечом:
— Брат Хранитель, вы, видно, не поняли, что я сказал. Измененный жив и собирается двинуть на Горгос дикие племена. Конный патруль захватил одного из степняков, и тот под пыткой рассказал о том, что Измененный жив и своими речами подвигает ханов на вторжение.
— А кто допрашивал пленника? — Я.
— Вы задавали ему именно эти вопросы? Об Измененном, о вторжении, о союзе ханов?
— Да.
— И он подтвердил ваши предположения, а не сам рассказал обо всем этом?
— Да, но…
Хранитель Закона снисходительно улыбнулся:
— Поймите, брат Хранитель, под пыткой человек может подтвердить все что угодно. Поэтому я прошу вас, успокойтесь. Если Измененный действительно ушел в степь, то он давно уже Мертв. — Он сделал паузу и попытался смягчить разочарование: — И даже если предположить чудо и вы окажетесь правы, то, как вы уже знаете, две луны назад император по моему совету отправил на север почти триста тысяч солдат, чтобы перекрыть диким племенам путь в Горгос. У степняков нет никаких шансов Даже если они и прорвутся через линию пограничных фортов Лицо Хранителя Порядка перекосилось от гнева.
— Я не прошу вас давать советы, брат Хранитель, я прощу вас дать мне возможность убедиться, что ваше предположение соответствует истине.
Это была уже наглость. Хранитель Закона на некоторое время даже потерял дар речи, а опомнившись, он елейно улыбнулся и холодно произнес:
— В таком случае, брат Хранитель, не смею вам мешать. Насколько я могу предполагать, вы находитесь на Месте власти у двойного пика. — За прошедшие зимние луны Хранитель Закона успел неплохо изучить географию расположения опорных точек Ордена в Горгосе. — Так что степи как раз начинаются от ваших ног. Вы можете и дальше следовать в том направлении, для того чтобы убедиться, что я говорю правду. Тем или иным способом, — ехидно закончил он.
Выйдя на воздух, Хранитель Закона остановился и поднял глаза к звездам. Нет, прошедшая неделя его определенно измотала. Так он не срывался уже давно. Но каков наглец… Он опустил голову и увидел, что пятеро стражников, охраняющих храм, взобрались на верхние ступеньки и тревожно всматриваются куда-то в даль. Хранитель Закона повернул голову в ту сторону и удивленно замер. Несмотря на то что до восхода солнца оставалось еще не менее шести часов, восточный край неба был озарен. Хранитель тупо смотрел на небо, пытаясь найти разгадку происходящему, как вдруг за его спиной послышалось тревожное оханье Верховного жреца:
— Ох, спаси Творец, никак, столица горит.
Хранитель Закона облегченно вздохнул. Столь необычное зрелище, как оказалось, имело вполне понятное объяснение. Он поразмыслил, не стоит ли вернуться и, связавшись с дворцом императора, выяснить, что происходит, но потом досадливо отбросил эту мысль. Паранойя, поразившая Хранителя Порядка, начала действовать и на него. Он обратился к Верховному жрецу:
— Утром пошлите гонца. Пусть узнает, что там, — и двинулся в сторону своих покоев. Все остальное могло подождать до завтра, а сейчас он собирался совершить омовение и лечь спать. Он еще не знал, что это была последняя ночь в его жизни.
Смерть пришла в столицу на рассвете. Два десятка «ночных кошек», прошлым вечером высаженных с униремы на пустынный лесистый берег милях в трех от начала мола, защищавшего столичный порт, под покровом темноты пробрались к башне с воротом, на который натягивалась цепь, перекрывавшая вход в гавань, и, бесшумно перерезав охрану, опустили цепь. Первыми в гавань ворвались диремы и, будя город боем бронзовых бил, задававших темп гребцам, на полном ходу ворвались в город по каналам, ведущим к Императорскому острову. Когда корабли приблизились к берегу на расстояние, позволявшее бить цель из корабельных катапульт, расчеты открыли стрельбу зажигательными снарядами. И вскоре от домов, окружавших гавань, вверх потянулись тонкие, но очень быстро густевшие струйки дыма. Диремы, беспрерывно стреляя из катапульт, на сумасшедшей скорости прошли каналы и начали высаживать десант сразу с двух сторон Императорского острова. Униремы, разделившись, высадили десант в порту, в самых богатых городских кварталах и у городских рынков, а часть из них, обойдя Императорский остров выше по течению, взяли под прицел ворота малой Императорской гавани, чтобы не дать ни единому человеку, находящемуся на Императорском острове, выскочить из захлопнувшейся ловушки. Во дворце успели поднять тревогу, и почти пять тысяч золотоплечих, составлявшие личную охрану императора, торопливо выстраивали фалангу на плацу перед императорским дворцом. Золотоплечие были спокойны. Эта атака казалась им скорее приступом безумия, чем чем-то действительно опасным. Потому что число нападавших вряд ли могло превышать тысяч тридцать — сорок, а в городе и не более чем в часе марша от него находилось почти семьдесят тысяч отборных солдат. Раньше их было намного больше, но почти две трети войск ушли с принцем и легатом Драггой на север, защищать горные проходы от диких кочевников, которые последние несколько лет сильно досаждали окраинам северных провинций. Но и тех, что оставались, должно было с лихвой хватить на то, чтобы вышибить дух из любых налетчиков. А если еще вспомнить о том, что в городском ополчении числилось почти сто тысяч тяжеловооруженных…
Первыми на плац выскочили десяток бойцов. Лучники золотоплечих вскинули луки и мгновение промедлили, ожидая, пока эти грязные иноземцы, увидев могучий строй лучших воинов Горгоса, заметаются и рванут прочь, чтобы, спрятавшись от разящих стрел, дождаться подкрепления. Но все появившиеся воины, завидев строй, яростно взревели какой-то клич, похожий на «Рука Югора!», и бросились в атаку. Десяток против почти пяти тысяч! Лучники в замешательстве спустили тетиву, но что было невероятно для стрелков, которые в День тезоименитства императора удивляли публику тем, что за пятьдесят шагов из дюжины стрел как минимум десять укладывали в черный круг размером с ладонь, почти все выпущенные стрелы пролетели мимо. Нападающие набегали с искаженными от ярости лицами, и эта ярость была столь жаркой, что золотоплечие, стоящие в передней шеренге, невольно отшатнулись. Со своим странным кличем эти безумцы бросились прямо на первую шеренгу и, стремительно проскользнув между копьями, опрокинули на землю несколько воинов первого ряда и врезались в центр строя. Они прожили недолго, едва по паре минут, но за это время каждый успел дотянуться своим мечом до пяти-шести солдат. Не все из солдат были убиты. Кое-кто, вопя во все горло, стал проламываться в тыл, прижимая к себе обрубок руки или вываливающиеся из брюха кишки. Личная охрана императора никогда не покидала Императорского острова и довольно скептически относилась к ходившим по армейским казармам историям о неистовых бойцах, которые носили имя «длинные пики», но в эти мгновения многим пришли на ум те истории, и они дрогнули. Брешь в монолитной стене фаланги, пробитая этим десятком, держалась совсем недолго, но этого оказалось достаточно. Не успели золотоплечие восстановить строй, как на плац вылетели сотни новых бойцов, и над Императорским островом взвился в небо рев:
— За руку Югора!..
Лучникам удалось сделать только по одному выстрелу. А потом волна нападавших захлестнула строй. Золотоплечие привычно вскинули копья, но сдержались с ударом, привычно ожидая единого: «Су-у!», которым центоры давали команду бить копьями. Каждый из них с первых дней службы впитал простую истину: когда бьет одно копье — погибает один враг, когда одновременно бьет сотня — не только погибает сотня, но, кроме того, тысяча теряет сердце от страха. Так было всегда. Но только не в этот раз. Они не успели нанести удар, как выставленные вперед копья были частью перерублены, частью вырваны из стиснутых пальцев и в ход пошли мечи.
Те из посвященных, кто успел собраться, спустились вниз, в подземелье дворца. К Месту власти. Личный духовник императора, недовольно оглядев толпу из почти сотни молодых и не очень, но пока крепких мужчин, твердым шагом подошел к большому бронзовому шкафу, в котором хранились магические предметы, и достал два кожаных кошеля. Некоторое время он с сомнением рассматривал содержимое, думая над тем, а не слишком ли он торопится. В конце концов дворец атаковала жалкая кучка безумцев. Но затем решил, что в это смутное время, когда смерть настигала даже Хранителей, его порыв сочтут естественным, и неторопливо двинулся к центру Круга. Ловя себя на том, что все еще старается оттянуть время, опасаясь презрительной насмешки на лице Хранителя Памяти, в чью властную вертикаль он входил.
Он уже почти установил магические предметы, оставалось только вставить серебряный стержень в центр магической чаши и повернуть выступ, как на лестнице, ведущей к Месту власти, послышался какой-то шум. Духовник недовольно дернул плечом и, не поворачивая головы, вставил стержень и повернул выступ, но тут за его спиной раздался отчаянный вопль, и воздух подземелья наполнился громкими хлопками арбалетных тетив. Он хотел было оглянуться, но в этот момент что-то с легким свистом ударило его под левую лопатку. Последнее, что духовник успел увидеть, было лицо воина в шлеме с изображением барса на кокарде. Воин дернул его за правую руку и, что-то проорав в лицо, взмахнул мечом.
Когда Хранитель Памяти, вызванный служкой у Места власти в его секторе Острова, ступил в Круг, он невольно содрогнулся. Место власти показывало подземелье дворца императора Горгоса, он узнал его сразу. Все подземелье было заполнено десятками Мертвых тел, у каждого из которых была отсечена правая кисть.
Дворец пылал. Император, недовольно взиравший на все происходящее из окна своей спальни, так как он был застигнут нападением в собственной постели, которую согревали тела трех Роскошных наложниц, был зарублен у этого самого окна. Остатки золотоплечих были загнаны в сокровищницу, а выход завален Мебелью и подожжен. В городе тоже творился ад. Гарнизоны трех столичных фортов, насчитывающие каждый по восемь тысяч воинов, которые уже построились в боевой порядок в готовности к выдвижению на помощь Императорскому острову, были атакованы несколькими сотнями охваченных безумной яростью бойцов, которые с кличем «Рука Югора!» молниеносно проломили строй и, разрушив боевой порядок, устроили настоящую резню. Эти безумные дрались с полным презрением к собственной жизни и, даже когда их утыкивали стрелами, будто ежей успевали на последнем издыхании дотянуться мечом до чьего-нибудь горла. После короткой схватки на плацах фортов горгосцы сначала были оттеснены к казармам, а потом обратились в паническое бегство и попытались забаррикадироваться во внутренних зданиях. Но атаковавшие забросали их горшками с какой-то дьявольской горючей смесью, затушить которую невозможно было даже водой. И вскоре форты запылали, оглушая округу дикими воплями заживо сжигаемых людей и распространяя по городу тошнотворный запах горелого мяса. В это время по улицам обезумевшего города стремительно перемещались группы бойцов, вооруженные еще и факелами, и один за другим поджигали дома. Толпы обезумевших жителей, пытавшиеся тушить пожары, безжалостно расстреливались из арбалетов, а когда некоторые пытались сбиться в отряд и оказать сопротивление, воздух оглашался свистом боцманских дудок, и из клубов черного дыма, будто из Мира мертвых, вырастали сотни бойцов и под клич «За руку Югора!» яростно налетали на обороняющихся. Как правило, все заканчивалось максимум через четверть часа.
К полудню к городу подошли войска из ближайших гарнизонов. Но рассказы с трудом выбравшихся из города жителей и солдат были столь ужасны, а число нападавших по этим рассказам столь велико, что войска не решились войти в пылающий город. А когда несколько золотоплечих, чудом спасшихся с Императорского острова, рассказали, что император мертв, гарнизон уничтожен и город пылает как солнце, старший среди командиров принял решение отходить на юг, разрушая за собой мосты. И хотя для того, чтобы перевезти количество вражеских войск, указанное им в донесении, понадобилось бы столько кораблей, что они просто не уместились бы в гавани, как он мог не верить очевидцам, среди которых был даже один из помощников командира личной гвардии императора.
За два часа до заката Гамгор, командовавший флотом в этой операции, дал команду запалить корабли и выступать на северо-запад, собираясь повторить то, что было в городе, в главном храме Магр, а потом двинуться на север для соединения с остальной частью Корпуса.
Город пылал. Бойцы подожгли, наверное, каждый третий дом, а потому пожар набрал чудовищную силу. И только дома, расположенные вокруг дороги Магр, ведущей к главному храму, по которой войска вышли из города, только начинали разгораться. Всю ночь, пока войска двигались по дороге Магр, восток был окрашен ярким заревом, освещавшим ночь не хуже страдающей в тени новолуния луны. А за полчаса до рассвета взору бойцов передовых застав с крутого холма открылись величественные стены комплекса зданий главного храма Магр. Гамгор, который шел во главе колонны, остановился и несколько мгновений разглядывал мощные и давяще-громоздкие здания. На стенах, будто вытекающая кровь, мерцали отблески далекого пожара. Гамгор зло оскалился и раскинул руки в стороны, указывая экипажам линию развертывания для атаки. Когда бойцы выстроились по широкой дуге, фланги которой заходили далеко в стороны и вперед, чтобы при подходе к стенам храма перехватывать бегущих, он повернулся к бойцам и, воздев к небу выхваченный меч, хриплым голосом, надсаженным в утренней бойне, заорал:
— За руку Югора!

Верховный жрец этой ночью не ложился. Он до сих пор не мог прийти в себя от своего столь стремительного взлета. Он никогда не собирался становиться даже просто высшим посвященным, довольствуясь скромным статусом Старшего распорядителя церемоний, что было почти ничем в иерархии Ордена, но достаточно высоким саном в иерархии храма Магр. Когда Хранитель вызвал его на беседу, он думал, что дело в том, что он, как и прошлый раз, первым обнаружил трупы стражников и жрецов и поднял тревогу. Но беседа сразу свернула в иное русло. Хранитель Закона начал с расспросов о жизни, откуда он родом, где прошел обучение и посвящение, как оказался в главном храме. Старший распорядитель, запинаясь и холодея от страха, ответил на все вопросы. Хранитель Закона ласково улыбнулся и произнес следующее:
— Вы — скромный труженик, вся жизнь которого была посвящена служению Ордену и Горгосу. Вы знаете, что сегодня Орден переживает тяжелые времена. И наша святая обязанность состоит в том, чтобы взвалить на свои плечи ношу, о которой мы ранее не смели бы и думать, и честно нести ее, прилагая все силы к тому, чтобы Орден сумел с честью выполнить возложенную на него Творцом миссию. — Похлопав по плечу оцепеневшего жреца, Хранитель торжественно закончил: — Я решил, что именно вы достойны сегодня принять мантию Верховного жреца Магр.
Старший распорядитель от неожиданности икнул. Хранитель Закона спрятал улыбку и, сердечно обняв новоиспеченного Верховного жреца, успокаивающе произнес:
— Первое время я постоянно буду рядом с вами, помогая вам во всех ваших начинаниях. А когда увижу, что вы полностью готовы принять на свои плечи столь тяжкое бремя, то благословлю вас и покину со спокойной душой.
Верховный жрец поежился и скорчил сварливую рожу. После двух лун рядом с Хранителем он начал немного понимать своего господина. Как же, покинет. Для того он и выбрал его в Верховные жрецы, чтобы меньше путался под ногами со СВОИМИ начинаниями. Он, кряхтя, сел на ложе и, протянув руку к мантии, замер. Ему вдруг припомнилось, что почти полгода назад он точно так же встал на рассвете и спустился вниз. И от страшной ассоциации, навеянной некстати всплывшим воспоминанием, он зажмурил глаза и торопливо вполз обратно на ложе, будто стараясь этим движением отвратить судьбу, переломить ход событий. И это была его самая большая ошибка.
Экипажи перешли на скорый шаг, спешно перекидывая на руку круглые морские щиты и одновременно перехватывая левой ладонью ножны с мечами, а правой упирая в вырез щита морские арбалеты с короткой рукоятью. В экипаже, двигающемся прямо на ворота, над головами передавали в передние шеренги длинные штурмовые шесты. Когда до ворот оставалось шагов сорок, за стеной всполошенно закричали, тут же раздался панический звон бронзового била, но было уже поздно. Экипажи перешли на легкий бег, а первый десяток, закинув за спину щиты, крепко ухватился за передние концы штурмовых шестов и, подпрыгивая, ринулся вперед. На ходу примеряясь, с какого места оттолкнуться, чтобы с помощью четырех товарищей, налегавших на задний конец штурмового шеста, взбежать вверх по стене и, спрыгнув во двор, быстро разобраться с охраной и открыть ворота. Из задних рядов захлопали арбалетные тетивы — это снимали со стены ошалело высовывающихся стражников. Толчок! И первый десяток скрылся за гребнем стены. Штурмовые команды отбежали назад, и новый десяток ухватился за передние концы шестов. Еще толчок! Но тяжелые храмовые ворота со скрипом и лязгом уже поползли в стороны, а в проеме показались фигуры в знакомых, тускло блестевших кольчугах. Флот взревел свой ужасающий клич:
— За руку Югора! — и бросился вперед.
Все пространство внутри стен оказалось заполнено десятками или даже сотнями палаток, между которыми суматошно метались перепуганные полуодетые люди. Об отпоре никто даже не думал. Атака моментально превратилась в резню. Гамгор приостановил экипажи, подровнял строй и, указав нескольким капитанам на здания храма, дарохранительницы, опочивален и келий, двинул строй вперед мерным тяжелым шагом. Сначала были слышны только хлопки арбалетных тетив и слившийся в единый причудливый вой многоголосый вопль обезумевших людей. Однако вскоре все арбалеты оказались разряжены, и бойцы перекинули их за спину, одним движением обнажив мечи и продолжая нещадно убивать всех, кто попадался под руку. Люди падали на колени и заламывали руки, моля о жизни, пытались ухватить за край туники или обхватить колени, но все было напрасно. Гамгор увидел, что на подоле подкольчужной туники одного бойца болталась отрубленная кисть, вцепившаяся в ткань скрюченными пальцами, и равнодушно отвернулся. Строй прошел до конца и уперся в дальнюю стену. Гамгор скомандовал: «Кругом» — и остановил бойцов. Большая часть палаток была повалена, некоторые из них горели. По всей площади, по которой прошли бойцы, валялись изуродованные трупы людей. Гамгор окинул взглядом все пространство внутри стен. Между колонн храма вырывались языки пламени, а у дарохранительницы огонь уже яростно лизал каменные стены, щедро облитые земляным маслом. Пористый камень пузырился от жара и лопался с сухим треском. Экипаж, захвативший здание центрального храма, уже перенял опыт, и на стены храма тоже летели амфоры с земляным маслом и кувшины с дорогими благовониями, которые стекали по стенам и растекались лужами на полу, шипя от жара раскаленного камня и мгновенно вспыхивая, стоило язычку пламени коснуться их.
К Гамгору подбежал боец и, вскинув руку, отрапортовал:
— Захватили одного, судя по мантии — Верховный жрец. Гамгор мотнул головой, приказывая подвести пленника к нему. И, спустя несколько мгновений, к его ногам подволокли за волосы и грубо швырнули наземь трясущегося старика с перекошенным от ужаса лицом. Гамгор наклонился к нему и, захватив жреца за всклокоченную бороду, подтянул его вплотную к себе.
— Где Хранители?
Старика била крупная дрожь. Гамгор сделал знак бойцу, и тот, обнажив меч, полоснул старику по правой руке, отрубив кисть. Жрец дернулся и заверещал, а потом изогнулся всем телом и затих. Гамгор брезгливо пнул его ногой и, бросив взгляд по сторонам, вскинул руку с мечом. За его спиной дружно засвистели боцманские дудки. Когда глаза всех находящихся поблизости бойцов повернулись в его сторону, Гамгор опустил меч и громко произнес:
— Я хочу, чтобы у всех, кто лежит здесь, не было правой кисти.
Последний экипаж уже проходил ворота, когда раскаленные стены храма не выдержали и древнее здание обрушилось со страшным грохотом. Гамгор, к тому моменту уже отошедший от стен на сотню шагов, обернулся. Там, где раньше над стенами возвышалось чудовищное здание главного храма, теперь ничего не было. Губы адмирала изогнула хищная усмешка, он повернулся и сосредоточенным шагом двинулся вперед. Им предстоял поход на еще две луны по дорогам Горгоса, и он собирался проделывать подобное тому, что осталось у него за спиной, в каждой деревне и каждом городе, который встретится ему на пути. Гамгор оглядел колонну бойцов и, поймав их взгляды, вскинул кулак над головой и проревел:
— За руку Югора!
Ответ пришел не замедлив. Рукояти мечей грянули о щиты, и от клича вздрогнули кроны деревьев:
— ЗА РУКУ ЮГОРА!

Старик очнулся от того, что ласковый весенний дождик намочил его лицо. Некоторое время он лежал, боясь открыть глаза. Потому что чувствовал, что, как только он окажется полностью во власти этого мира, снова вернется что-то очень страшное. Картины этого «чего-то» память категорически отказывалась вытаскивать из своих глубин, сохранив только ощущение леденящего ужаса, которое теперь и служило причиной того, что он боялся открыть глаза. Но постепенно теплый весенний дождь заставил его немного расслабиться, и он, собравшись с духом, резко распахнул веки… и ничего не произошло. Перед ним было только яркое голубое небо и солнце, где-то с краю полускрытое легкими облаками. Старик просто лежал, исторгая из себя остатки того животного ужаса, который, как казалось еще минуту назад, заполнил все его существо. Хотя старик никак не мог вспомнить, чем он был вызван. А может, боялся это вспоминать. Мало-помалу к нему начали возвращаться и другие чувства, и, когда наконец заработало обоняние, в нос ударил густой запах гари. Старик вздрогнул и… вспомнил все.
Солнце уже коснулась своим краем горизонта. Старик, шатаясь, поднялся на ноги и двинулся к пролому, зиявшему на месте ворот. Повсюду валялись изуродованные и обгорелые тела. Около одного из них он остановился и стоял некоторое время, пытаясь припомнить, что же в нем вызывает у него дрожь. Тело принадлежало крупному мужчине с холеной кожей. Конечно, оно изрядно обгорело, а на месте правого глаза чернел провал, но на протяжении полусотни шагов его пути встречались и более ужасные трупы. А это тело чем-то вызывало ужас. Наконец память, закончив играть с ним в прятки, услужливо подсказала, ЧЕЙ это труп. О Великая Магр, уже второй! Но затем он покачал головой и побрел дальше к воротам. Все это относилось к тому, прежнему человеку, который был неплохим Старшим распорядителем церемоний и даже успел немного побыть Верховным жрецом Магр. А этому старику не было никакого дела до Магр, церемоний и, уж конечно, до всяких мертвых Хранителей Закона. И единственные слова, которые отныне мог произносить его рот, были:
— За руку Югора… За руку Югора… За руку Югора…

— Пора, господин. — Старый горгосский центор степенно склонил голову и подставил свою широкую, как лопата, ладонь под маленькую, почти детскую ножку Хранителя Порядка. Эвер поставил ногу на ладонь и взгромоздился на низкорослую степную лошадку. Центор поспешно навьючил тюки на запасную лошадь и, мотнув головой своему полудесятку, быстро вскочил на свою лошадку, во всем напоминавшую конягу Эвера, тут же лихо хлестнув ее плетью. Эвер взглянул на небо, затянутое низкими серыми тучами, порадовался пасмурному деньку и ударил пятками в бока своей лошадки. И мощный отряд, состоящий Из шести солдат и Хранителя Порядка, двинулся на розыски измененного.
С той поры как они выехали в степь, подходила к концу уже вторая четверть. Первые два дня, пока еще встречались распадки и длинные лесные языки хоть как-то защищали от еще холодных весенних ветров, с Эвером двигалось около двух сотен воинов Все всадники были из пограничных фортов, не раз ходившие в степь, и потому никто особо не боялся. Двух сотен было, конечно мало на тот случай, если они столкнутся с малой ордой, идущее в набег. Но все прекрасно знали, что в это время степняки не ходят в набеги. Однако, как только они покинули предгорья и началась собственно степь, настроение солдат стало понемногу меняться в худшую сторону. Так далеко на север большинство еще никогда не заходило. Наконец к исходу третьего дня, когда они остановились на ночлег в небольшом овраге, который хоть немного защищал от пронизывающего ветра, к Эверу подошел офицер, командовавший отрядом, и, неловко вертя в руках бронзовый шлем, спросил:
— Как далеко вы собираетесь идти в степь, господин? Эвер окинул офицера задумчивым взглядом и вздохнул:
— Почему вы задаете мне этот вопрос, офицер?
Тот побагровел и, стиснув шлем так, что могло показаться, будто он хочет порвать кожу, обитую грубой бронзой, пробормотал:
— Дальше идти опасно. Степняки-охотники в такое время уже открывают сезон, и нас вполне могут заметить. А кланы всегда падки на гон, так что мы не успеем оглянуться, как у нас на загривке будет висеть не одна тысяча этих степных волков. — Приняв молчание Хранителя за сомнение, офицер убежденно закончил: — Поверьте, я знаю, что говорю.
Эвер кивнул:
— Я верю, офицер. — Он вздохнул. — И все же я иду дальше.
Офицер вновь побагровел и открыл рот, собираясь что-то сказать, но Эвер его перебил:
— Какова вероятность того, что люди вскоре начнут разбегаться?
Офицер подался вперед:
— Да я их…
Эвер продолжал спокойно, но твердо смотреть ему в лицо, и офицер сдался:
— Они… Вы правы, господин. Это может начаться уже этой ночью.
Хранитель опять вздохнул. Что ж, нельзя заставить человека совершить то, что он считает невозможным. И верно, уже на следующее утро они недосчитались пятерых солдат. Командир ругался сквозь зубы и вполголоса расписывал, с каким наслаждением он четвертует беглецов, когда поймает. Но все понимали, что это только слова. Побеги были нередки и из самих пограничных фортов, а что уж говорить о степи. К тому же беглецы, скорее всего, сейчас, нахлестывая коней, двигались в сторону форта. А надо быть полным идиотом, чтобы губить здорового и обученного солдата, который вернулся в гарнизон, когда солдат и так всегда не хватает. Они ехали весь день, а вечером Эвер попросил командира построить солдат и на подгибающихся от усталости ногах вышел перед строем.
— Солдаты! Я верю, вы — смелые люди, но вы знаете степь лучше меня, и она вас пугает. Вы не можете понять, зачем я настойчиво веду вас все дальше, подвергая опасности и свою, и ваши жизни, но, поверьте, моя миссия связана с будущим всего нашего мира… — Эвер говорил около десяти минут, с каждым словом замечая, что большая часть его слушателей все глубже погружается в этакую дрему на ногах, а меньшая сверлит его злобными взглядами. На этот раз его ораторский талант ушел в песок.
Утром не было уже семнадцати человек. Командир не ругался, а лишь бросал на Хранителя отчаянные взгляды. Он был офицером обычного пограничного форта, где основной гарнизон составляли штрафники, условно оправданные каторжники, которым рабство заменили солдатчиной, и иное отребье, те, кому не нашлось места в рядах армейских гарнизонов. Большая часть не имела ни семьи, ни своего угла. И единственным местом, которое они могли бы назвать своим, было жесткое ложе в казарме форта. Так что ждать, что таких людей затронут речи о судьбе мира, было наивно. Да и вообще, почему он должен подчиняться какому-то уродцу, тем более что тот ведет их всех прямо к гибели.
Эвер понял, что они дошли до крайней точки. Вечером он снова собрал солдат, но на этот раз его речь была краткой и конкретной:
— Завтра утром я иду дальше. А отряд возвращается в форт. Со мной пойдут только добровольцы. Те, кто сумеет преодолеть свой страх. Каждый из них по возвращении получит по сто золотых и бляху полного гражданина.
Это было уже серьезно. В пограничных фортах редко кто мог похвастаться бляхой полного гражданина. Это означало окончание постылой службы. Полных граждан никто не держит в пограничных фортах. А посему впору было задуматься, что лучше: еще десять — пятнадцать лет гнить в форте или рискнуть и, в случае удачи, навсегда распрощаться с границей. Тем паче что этот уродец явно мог выполнить свое обещание. Недаром комендант форта так лебезил перед ним. Да и две сотни всадников в полное распоряжение абы кому не дадут. Однако утром они недосчитались еще двенадцати человек. А добровольцев оказалось всего шестеро: старый центор, проведший в этих степях всю жизнь, и пять бойцов, которым такая жизнь уже опостылела И вот уже почти десять дней они ехали по степи, не столько охотясь на кого-то, сколько скрываясь сами и стараясь при малейшем признаке опасности нырнуть в ближайший овражек или просто повалиться на землю вместе с лошадьми в надежде укрыться в пока еще невысокой весенней траве. Пока им удавалось оставаться незамеченными. Вернее, это они так считали.
К полудню распогодилось. Ветер разодрал в клочья облака и понес их по небосводу длинными рваными лентами. Они уже собирались подыскать овраг для обеденного привала, когда на гребне ближнего холма появился одинокий всадник. Он не ехал, направляясь куда-то по своим делам, а стоял, демонстративно не реагируя на их небольшой отряд. Никто не заметил, откуда он появился. Он просто в одно мгновение возник на вершине. Человек на спокойно стоящей лошади. Один из бойцов впоследствии уверял, что все время смотрел на этот холм и только на мгновение смежил веки, смаргивая попавшую в глаз соринку, а когда открыл — всадник уже был на холме. Эвер натянул поводья и, подняв ладонь, всмотрелся во всадника. Но прежде чем успел рассмотреть его фигуру и лицо, сердце екнуло и он понял, что это тот, кого они так долго искали.
— Это ОН.
Центор шустро стянул с луки седла смотанный аркан и взмахнул плеткой, собираясь рвануть за этим странным беглецом, но Хранитель Порядка успел схватить его за локоть:
— Стой!
Центор озадаченно посмотрел на него, а Эвер искривил губы в горькой усмешке:
— Я поеду к нему один. — И пояснил: — Ловить его бесполезно, он никогда бы не показался ТАК, если бы не был готов. — Эвер отпустил локоть солдата и ударил пятками свою лошадку. Центор разочарованно повесил смотанный аркан на старое место, но тут же встрепенулся. До его расширившихся ноздрей донесся запах немытого тела, лошадиного навоза и кислого кобыльего молока. Судя по густоте аромата, за обратным скатом холма скрывалось по меньшей мере полсотни степняков. Он представил, что стало бы с ним, если бы они выскочили, когда он находился как раз на полпути между своим отрядом и одиноким всадником, и буквально кожей почувствовал, как десятки стрел втыкаются в его тело. Центор отер со лба обильно выступивший пот и возблагодарил Магр за то, что она не дала ему умереть настолько глупо.
Эвер подъехал к Измененному и в пяти шагах остановил лошадь. С гребня холма открывался вид на сотню степняков, в отличие от своего обычая спокойно сидящих на конях и ждущих приказа Измененного. Эвер невесело вздохнул. Что ж, перед ним сидел человек, для которого не существовало невозможного. Даже дикие племена, известные своей ненавистью к иноземцам, похоже, признали его своим. В этот миг Эвер понял, что Орден обречен. Осознание этого факта больно ранило сердце, но Эвер с удивлением почувствовал, что, наряду с горечью, он испытывает и некое облегчение. Будто измученному зубной болью объявили, что он вот-вот умрет. Несколько мгновений он прислушивался к своим ощущениям, потом где-то на периферии сознания мелькнула отчаянная мысль попытаться сохранить свою жизнь, предложив свои услуги Измененному. Но Эвер тут же задавил этот глупый росток надежды. Вряд ли человек, которого он так долго пытался убить и у которого он украл семью, послужив косвенным виновником того, что его сыну было нанесено увечье, сможет оказать ему иную милость, кроме быстрой и легкой смерти. Эвер отвел взгляд от всадников и повернулся к Измененному:
— Ты хочешь что-то от меня узнать? Спрашивай, я отвечу честно, потому что я боюсь боли.
Измененный усмехнулся:
— А ты изменился, Эвер из Тамариса. Хранитель Порядка также искривил губы в улыбке:
— Даже камни меняются со временем. Они смотрели в глаза друг другу.
— Ну и что ты решил? — негромко спросил Измененный. Когда до Эвера дошел смысл вопроса, он чуть рот не открыл от изумления. Невероятно! Он считал, что за последние годы научился мастерски скрывать свои мысли и эмоции от окружающих. А оказалось, что для этого человека он был открытой книгой. Измененный снова усмехнулся:
— Если брать и прошлую жизнь, то мне уже больше восьмидесяти лет. Было время научиться читать людей.
Эвер был удивлен. Но тут ему на ум пришел Иоминий. Пожалуй, он был в чем-то прав. Они ведь совершенно не знали того, кто им противостоял. Измененный молча смотрел на него, и Эвер сообразил, что тот ждет ответа. И еще он понял, что не знает, что говорить. Эвер бросил на Измененного жалобный взгляд и спросил внезапно севшим голосом:
— Ты не будешь меня убивать?.. Измененный вскинул брови:
— Может быть. Это будет зависеть от того, что ты решишь. Эвер почувствовал, как у него холодеют руки. Он недоверчиво смотрел на Измененного, а тот молча развернул коня и неторопливо двинулся вниз по склону, бросив через плечо:
— Веди своих людей в мой лагерь.
До лагеря они добрались только к вечеру. И был он необычайно обширным для степняков. В нем помещалось не менее пяти тысяч воинов. Центор оглядел ряды кожаных шатров, удивленно покачал головой и повернулся к Эверу:
— Простите, господин, но это просто удивительно. Эти дикие стали похожи на настоящих солдат. Во всяком случае, они явно разбиты на десятки. И шатры выровнены. Никогда бы не подумал, что их можно приучить хоть к какому-то порядку.
Эвер молча ехал, бросая по сторонам быстрые, внимательные взгляды. Степняки с жадным любопытством смотрели на них, но никто не вскакивал и не бежал рядом и не пытался, выхватив булаву, сделанную из челюсти лисицы, прочно закрепленной на суковатой палке, подскочить к пленникам и прикончить их. Как это, судя по рассказам центора, было у них заведено. Правда, взгляды, которыми они одаривали вновь прибывших солдат, заставляли тех поеживаться и старательно держать руки подальше от оружия. Поначалу то, что их не разоружили, обрадовало, но сейчас каждый предпочел бы ехать под этими взглядами безоружным. И только один центор, казалось, не обращал внимания на эти взгляды. Его лицо горело от возбуждения, а глаза были широко раскрыты от удивления. Наконец десяток степняков, выполнявший функции конвоя, остановился у большого шатра, и старший, указав на шатер, произнес по-горгосски, коверкая слова:
— Спать здесь. Есть скоро принести. Не выходить. — И он красноречивым жестом показал, что может случиться, если они покинут шатер, расположенный в самом центре лагеря.
Они прожили в шатре два дня, прежде чем Измененный приказал привести Эвера в свою палатку. Все это время солдаты дулись в кости, злобно поглядывая на Эвера. А центор торчал у проделанной им же небольшой дыры в стенке шатра, разглядывая лагерь и время от времени удивленно восклицая. За Эвером пришли под вечер. Шагая к шатру Измененного, Хранитель Порядка заметил, что лагерь сильно вырос. Причем на многих из вновь появившихся воинов были богатые малахаи, а некоторые были даже вооружены мечами. По всей видимости, к Измененному съезжались ханы. Эверу стало тоскливо. Если Измененный сможет бросить на Горгос объединенную и управляемую армию в пятьсот тысяч степняков, то после такого его Корпус пройдет Горгос из конца в конец, не потеряв ни одного бойца.
Измененный встретил его в своем шатре, застеленном толстым ковром из верблюжьей шерсти, на котором были расставлены кожаные миски с вареной кониной и кумысом. Эвер припомнил стол, уставленный фруктами и кувшинчиками с дорогим вином, в портике, у задней стены дарохранительницы главного храма Магр, и усмехнулся про себя. Когда за вышедшим конвоиром упал полог, Измененный уселся на ковер, будто прирожденный степняк, умело подогнув под себя ноги, и, сделав приглашающий знак Эверу, принялся набивать брюхо. Эвер помедлил, тоже протянул руку к миске с уже изрядно опостылевшей за последние несколько дней вареной кониной. Они молча поглощали пищу. Наконец Измененный выдул из глубокой кожаной чаши почти ковш кумыса и поставил чашу на место. Эвер также прекратил есть и деликатно отложил обглоданный мосол. Некоторое время они просто сидели, прислушиваясь к своим животам, тяжко, но радостно переваривающим обильную пищу. Эвер поднял глаза и, не выдержав, заговорил:
— У некоторых народов есть обычай, по которому люди, преломившие вместе хлеб, не могут делать зла друг другу.
— У меня нет подобных предрассудков, — хмыкнул Измененный, — но как символ подобное трактование сегодняшнего ужина, пожалуй, имеет право на существование.
Они еще помолчали. Потом Эвер осторожно спросил:
— Знает ли господин, что именно я осуществил похищение его семьи?
— Другой бы изо всех сил отрицал это, — заметил Измененный Хранитель Порядка облегченно перевел дух. С тем, кого собираются убить, не разговаривают подобным тоном, особенно когда он признает вину за столь большое зло. Эвер несколько расправил плечи и продолжил уже более уверенным тоном:
— Как мне представляется, вы каким-то образом заинтересованы не столько в моих сведениях, сколько в моих услугах.
Измененный просто кивнул.
— А почему вы считаете, что мне можно будет доверять? Измененный расплылся в довольной улыбке:
— Я рад, что не ошибся в тебе, Эвер из Тамариса. — Он сел слегка посвободнее и, не отвечая на вопрос Хранителя Порядка, начал говорить: — Ты достаточно умный человек и должен понять, что полностью доверять тебе я не смогу еще очень долго, возможно, и никогда. Но если ты сделаешь выбор, у тебя просто не останется другого выхода.
— А если я его все-таки найду? Измененный пожал плечами:
— Тогда ты уже НИКОМУ не сможешь помешать.
— Тогда в чем же выбор? Измененный неожиданно произнес:
— Ты нравишься мне, Эвер Хранитель. Я знаю несколько человек, которые сохранили присутствие духа настолько, чтобы УМОЛЯТЬ меня о быстрой смерти. Тебе же я ее ОБЕЩАЮ. При любом окончании разговора.
Эвер задумался. Что ж, если рассудить, это было не так уж и мало.
— Даже если я ничего не скажу?
— Я знаю достаточно. А то, чего я не знаю, может пока потерпеть. — Он хищно улыбнулся. — В конце концов, ты у Ордена пока еще не единственный Хранитель.
Эвер вздрогнул от тона, которым были произнесены эти слова, но тут же взял себя в руки.
— Чего же вы хотите?
— Памяти.
Эвер несколько мгновений смотрел на Измененного, ожидая продолжения, но, поняв, что его не будет, произнес:
— Простите, я не понял. Измененный усмехнулся:
— Я знаю. — Он снова хлебнул кумыса и пояснил: — Я хочу узнать все о прошлых Эпохах. Тех, что уже существовали в этом мире.
Эвер недоуменно воззрился на него. То ли этот человек сошел с ума, то ли…
— Книги Мира прежних Эпох находятся на Острове, и если ты хочешь с ними ознакомиться… — Тут он запнулся, и в глазах у него мелькнул ужас — Но ты не сможешь! Никто никогда не мог захватить Остров. Любой корабль, приблизившийся к Острову, кроме корабля Ордена, будет немедленно уничтожен.
— Во-первых, как говорят у нас в Корпусе, все когда-нибудь происходит в первый раз. А во-вторых, это сделаю не я, а ты. Потому что, когда я ступлю на берег Острова, у меня не будет времени на то, чтобы отыскать этот ваш архив и собрать Книги Мира прежних Эпох.
Эвер опустил голову. Он не мог себе представить, как такое можно совершить. А главное, он не мог понять, для чего Измененному это нужно.
Его собеседник заговорил мягким, спокойным голосом:
— В своем мире я был человеком, который должен был обладать знаниями во многих областях. Это не было мне в тягость, я всегда был любопытным. И, как ты можешь увидеть, — тут он усмехнулся, — это пригодилось мне и здесь. Но наряду со знаниями, которые я мог применить, в моей го… — он запнулся и поправился, — в моей памяти оказалась масса информации, на первый взгляд абсолютно здесь бесполезной. — Он продолжил — Чтобы тебе было понятней, скажу, что в моем мире тоже существовал миф о Великом потопе, который уничтожил великие государства. А кое-кто даже считает, что таких потопов было несколько. — Улыбаясь уголком рта, он смотрел на ошеломленного Эвера. Потом качнул головой: — Меня самого удивило это сходство. Но я долго не мог припомнить ничего похожего на Орден, Творца. И вот однажды вечером на меня будто снизошло озарение. — Он бросил на Хранителя выразительный взгляд, подчеркивая важность того, что собирался сказать, и заговорил как-то неторопливо, даже немного нараспев: — Когда-то давно в одном из государств, расположенных у Срединного моря, омывавшего берега самых могучих держав мира, прославленных своей мощной цивилизацией и высокой культурой, неизвестно откуда появился юноша, силе которого удивлялись знаменитые атлеты, а уму — убеленные сединами мудрецы. Он стал вождем, и ему пришлось выступить против некоей силы, которая правила этим миром. — Он вновь усмехнулся, заметив, что на лице Эвера появилось нетерпение, и спросил: — Как ты думаешь, о ком идет речь?
Эвер передернул плечами:
— Мудрый правитель должен позаботиться и о легендах, которые останутся после него.
— А как же конец Эпохи?
Эвер насупился. Он как-то позабыл о том, что этому миру осталось жить всего несколько лет. Однако совпадение мифов двух миров было слишком интригующим, чтобы отвлекаться, и он досадовал на Измененного, которому вдруг приспичило цитировать какие-то россказни о самом себе.
— Не торопись, — молвил Измененный и продолжил все тем же напевным тоном: — Этот юноша отправился на остров, который властвовал над миром, и совершил подвиг, уничтожив нечто, составлявшее основу власти того острова. И тем потряс не только память людей, побудив их создать легенду о себе, но и саму землю и море, заставив их обрушиться на остров и уничтожить его силу. — Он вновь умолк. Эвер воткнул в Измененного напряженный взгляд. В отличие от первой части, сейчас этот миф уже мало напоминал действительность. Измененный протянул руку и, подняв чашу, шумно отхлебнул кумыса. — Ладно, не мучайся. Эта легенда не обо мне. Имя этого юноши, который, несмотря на молодость, был силен телом, как опытный воин, и стар разумом, как сотня мудрецов, было Тесей. Остров, который он повергнул, назывался Крит, а расположенный рядом островок Санторин, по некоторым описаниям напоминающий легендарную Атлантиду, до сих пор носит следы чудовищного взрыва, коему приписывают вулканическое происхождение. Это миф из моего мира.
Эвер был потрясен. В шатре воцарилась тишина. — И что из этого мифа ты собираешься повторить в нашем? — сглотнув, хрипло поинтересовался Эвер. Ответ Измененного был краток и тверд: — Все.

Корабль подходил к Острову на закате. Как обычно, ветер был попутным. Сколько капитан себя помнил, ветер у Острова всегда дул с материка к Острову, и потому корабль шел, подняв парус и не изнуряя гребцов работой. Несмотря на то что в открытом море волны были сравнительно велики, стоило кораблю пересечь Линию Стражей, как волнение улеглось и только легкая зыбь лениво била в борта корабля. Капитан всегда пересекал Линию Стражей с неким трепетом. Это была граница, которую не могло перейти ни одно вражеское судно. Среди непосвященных ходили слухи о том, что Стражи проникают в мысли людей и каждый, кто помышляет недоброе, будет немедленно уничтожен. Но капитан не верил этим слухам. Ибо если дело обстояло таким образом, то почему у Линии Стражей корабли все время встречает посвященный в лодке. А среди доверенных капитанов ходит множество историй о том, как корабли, застигнутые штормом в открытом море и не успевшие дождаться посвященного, были уничтожены гигантскими водными смерчами, несмотря на горячие молитвы Творцу. Скорее всего, дело было в тех древних магических жезлах, которые прибывший на лодке посвященный устанавливал на носу и корме корабля. И все равно мощь Стражей впечатляла. Один из старых капитанов говорил как-то, что Остров стоит неизменным уже десятки тысяч лет. Потому что в момент, когда большая морская черепаха ныряет за новой большой белой рыбой, он отлепляется от ее панциря и плавает на поверхности, дожидаясь, пока она вынырнет. Но сам капитан больше никому не рассказывал об этом, тот старик плохо кончил. Однажды его корабль не прошел Линию Стражей, хотя, как говорят, посвященный был на его борту. Именно поэтому капитан так волновался, пересекая Линию Стражей.
Великолепный каменный причал, вымощенный роскошными плитами из полированного мрамора, появился, как всегда, внезапно. Бухта Острова была небольшой. Однако к Острову корабли подходили редко, и ее было вполне достаточно. Капитан еще ни разу не застал у причала больше трех кораблей сразу, а сегодня его корабль вообще должен был коротать ночь в одиночестве.
Когда корабль мягко ударился бортом о причал и два матроса, перепрыгнув на гладкий мрамор, стали поспешно наматывать швартовочные канаты на большие бронзовые причальные тумбы в виде каких-то неведомых то ли зверей, то ли жаб с большими грустными глазами, из высокого портала, украшенного затейливой каменной резьбой, появилась небольшая процессия. Завидев ее, капитан не к месту помянул матушку Магр. На его памяти все визиты на остров происходили по одному раз и навсегда заведенному сценарию: его матросы разгружали корабль и в сопровождении одного из младших посвященных удалялись в Убежище для моряков. А переносом груза внутрь Острова занимались послушники, готовящиеся принять посвящение. Для многих Убежище да и сам Остров казались раем. Ну еще бы Каждый матрос, прибыв в Убежище, получал отдельную комнату с изящным каменным ложем, накрытым мягкими шкурами, каменным же столиком, украшенным искусной резьбой, медным кувшином и тазом для умывания. А общая комната имела выход в крошечный садик с причудливыми карликовыми деревцами и кустарником, больше похожим на мох. А как там кормили… Все портили заостренные колья на полпути к Убежищу. На них надевались головы тех, кто пытался сбежать из Убежища и остаться на чудесном Острове. Сколько капитан себя помнил, на кольях всегда были одна-две свежие головы, причем, судя по ошметкам, явно не отрубленные, а оторванные чем-то или кем-то. Посвященный, как правило, не распространялся о том, как и когда это случилось, и на все вопросы отвечал одинаково:
— Они покинули Убежище.
Среди моряков ходили слухи о том, что на острове водится двуликий зверь, который днем оборачивается пушистым, ласковым и забавным игруном, а ночью превращается в страшного монстра, пожирающего людей. Однако этот зверь терпеть не может мозгов. Поэтому голову он всегда отрывает и выбрасывает. Вообще, об Острове ходило множество слухов. Большая часть того, что капитан знал об Острове, как раз были слухи. Точно, по существу, он знал лишь две вещи: здесь платят хорошие деньги и очень любят, когда держат язык за зубами. Так он и поступал всю свою жизнь. И еще он знал, что на Острове все всегда идет одним раз и навсегда заведенным порядком.
Но сегодня было не так. Во-первых, обитатели Острова появились, когда его моряки еще даже не сбросили трап. А во-вторых, они явно не напоминали послушников, которые должны были таскать тюки с привезенным грузом. Капитан отер рукавом моментально вспотевшее лицо и, раздраженно пнув ненароком подвернувшегося матроса, спешно сбежал вниз по трапу, не дожидаясь, пока его как следует закрепят.
Прибывших было четверо. Подбежав к ним, капитан начал торопливо кланяться и бормотать извинения неизвестно за что, но один из подошедших поднял руку и произнес несколько скрипучим, однако мелодичным голосом:
— Ваше имя, капитан?
— Э-э… Сугонк, Сугонк-нграмец. Говоривший кивнул и сухо произнес:
— Следуйте за нами.
После чего все четверо одновременно развернулись, будто были связаны одной веревкой, и так же одновременно сделали первый шаг. Сугонк на подкашивающихся ногах двинулся вслед за ними, спиной чувствуя удивленные взгляды команды и с ужасом осознавая, что они идут не к Убежищу для моряков, а в противоположную сторону.
Они вошли в портал и, повернув налево, долго поднимались по наклонной галерее, во внешней стене которой через неравные промежутки были вырезаны окна, украшенные причудливой резьбой и оснащенные тяжелыми ставнями. Через каждые несколько окон были прорублены высокие стрельчатые двери, и когда Сугонк рискнул бросить взгляд в открытый проем, то увидел, что дверь ведет на небольшую террасу, густо увитую вьющимися растениями. С другой стороны время от времени появлялись порталы размером чуть меньше входного, предворяющие коридоры, ведущие в глубь горы. Наконец они свернули в один из таких коридоров, освещенный странными магическими матовыми шарами, излучающими мягкий, рассеянный свет. Шагов через сорок плавно изгибающийся коридор окончился массивной двустворчатой дверью, также украшенной искусной резьбой. Сопровождавшие остановились, и один из них, повернувшись к капитану, сурово произнес:
— Ждать здесь, — после чего скрылся за дверью. Некоторое время капитан стоял, испуганно опустив глаза, но потом не выдержал и стал исподтишка осматривать своих то ли провожатых, то ли конвоиров. Его мысли в этот момент лихорадочно метались. Он никак не мог понять, в чем провинился. Холодея, он припомнил одну попойку в таверне на Аккуме семь лет назад, на которой в запале заявил, что знает место, где обитают истинные боги. Но, с другой стороны, он знал, что капитан Исумаат с Аккума говорил об этом не раз, потому что именно этим именем его подзадорили на подобное заявление. И Исумаат до сих пор жив. А может, дело в том, что за Исумаатом тянется слава болтуна и его громогласным заявлениям никто не верит. Потом он вспомнил о том, что обещал молодому племяннику, когда тот подрастет, взять его на корабль и показать благословенную землю из легенд. Но разговор происходил наедине, в доме его матери, вдовы его младшего брата, куда он, как заботливый родственник, частенько заходил узнать, не нужно ли чего молодой вдове. Молва славила его как хорошего человека, не бросающего семью брата. Некоторые, правда, высказывали разные предположения по поводу того, чем вызвано подобное расположение к молодой и привлекательной вдове и почему она за пять прошедших после смерти мужа лет таки не нашла себе нового. Но Сугонк был осторожен, а вдова хорошо предохранялась, используя травы и настои, которые капитан привозил из дальних краев. Так что мало-помалу эти разговоры затихли, поскольку никаких внешних признаков блуда не наблюдалось, а жена Сугонка не только с негодованием опровергала подобные предположения, но и каждые два года приносила ему по ребенку.
Он все еще продолжал ломать голову, когда дверь внезапно и бесшумно распахнулась и на пороге появился прежний сопровождающий. Окинув капитана торжественным взглядом, он громко объявил:
— Хранитель ждет тебя, Сугонк-нграмец.
От этих слов Сугонк едва не лишился чувств. Хранитель! По слухам, это были какие-то высшие существа, полубоги, выше которых мог быть только сам Творец. И одно из этих существ сейчас желало его видеть! Сугонк на подгибающихся ногах подошел к двери и, от страха громко выпустив газы из брюха, с затуманенными глазами шагнул внутрь. Вопреки ожиданиям, за дверью оказался такой же коридор. Только сразу у дверей стояли четверо дюжих посвященных, вооруженных то ли магическими жезлами, то ли просто густо украшенными резьбой увесистыми булавами. Сопровождавшие, за исключением первого, остались за дверями. А тот, кинув на капитана недовольный взгляд, быстро, но как-то торжественно двинулся вперед. Через двадцать шагов коридор разделился на целый пучок таких же, один из которых шел немного вверх, по крутизне напоминая первоначальную галерею, однако на этот раз в стенах не было никаких окон, а изредка попадающиеся двери были плотно прикрыты. Наконец они подошли к очередным двустворчатым дверям, и капитана снова охватил озноб. Но за этими дверями оказался огромный зал. Сугонк на мгновение замер, восхищенный великолепием чертога. Без сомнения, это был какой-то храм, скорее всего, храм Творца. Потолок терялся в немыслимой высоте. Сквозь огромные стрельчатые окна, закрытые какими-то прозрачными цветными пластинами, струились разноцветные потоки солнечного света. Пол был покрыт причудливыми узорами, выложенными полированными мраморными плитками нескольких десятков цветов. Стены и мощные колонны украшали великолепная резьба и яркие росписи, причудливо изменявшие свои очертания в медленно менявшемся освещении, которое давали все те же магические матовые шары, помещенные в нишах стен. Казалось, под сводами зала могло уместиться несколько тысяч человек. Тут взгляд капитана натолкнулся на недовольное лицо шедшего впереди посвященного, и его восторг мигом угас. Они пересекли зал, который оказался в длину почти сто пятьдесят шагов, и подошли к новой двустворчатой двери. Капитан уже устал пугаться, поэтому в эту дверь он вошел почти спокойно. За ней располагался небольшой зал, где находился еще один посвященный, который был прямо-таки гигантом. Этот зал был также освещен магическими шарами и украшен великолепными росписями и резьбой. В стенах были прорезаны пять дверей, одна из которых немного превышала остальные. Сопровождающий подошел к этой двери и бросил на капитана какой-то особо торжественный взгляд. Потом поднес ладони к двум изогнутым бронзовым пластинам, укрепленным в середине двери. Дверь начала медленно подниматься вверх, и, когда проем открылся полностью, сопровождающий шагнул вперед.
За дверью оказался большой кабинет, по-видимому украшенный столь же роскошно и изящно, как и все предыдущие помещения, но этого Сугонк уже не заметил. Все его внимание было сосредоточено на человеке, сидевшем в большом кресле с высокой спинкой и широкими подлокотниками у большого стрельчатого окна, закрытого, как и в храме, цветными прозрачными пластинами, очень напоминающими стекло. Но кто может создать стекло ТАКОГО размера? Человек снял руку с подлокотника и небрежным жестом протянул ее вперед. Капитан истово кинулся на колени и благоговейно приник к руке губами. Хранитель благосклонно кивнул, убрал руку и звучным голосом произнес:
— Садитесь, Сугонк-нграмец.
Капитан ошалело оглянулся и увидел низенькую скамеечку. Усевшись на нее, он обнаружил, что его подбородок находится как раз на уровне коленей Хранителя. Хранитель глубокомысленно наморщил лоб и начал задавать вопросы:
— Как давно вы ходите в этих водах, капитан? Сугонк сглотнул и ответил внезапно севшим голосом:
— Так уже… Тридцать лет… Почти… Хранитель кивнул.
— На Остров вы приплываете один раз в три-четыре луны, но мне доложили, что в остальное время вы тоже возите грузы. — И, слегка выделяя голосом следующую фразу, он спросил: — Как вы думаете, что известно об Острове среди черни?
Капитан обмер. В голове метались мысли о той таверне на Аккуме. Но надо было что-то отвечать, и он, едва ворочая языком, выдавил:
— Ва-ва-ваше величие…
Хранитель на мгновение раздраженно скривился, но тут же на его лицо вернулась маска мудрости и величия, и он успокаивающе произнес:
— Я хочу знать правду, Сугонк-нграмец, и только правду. После того как эта тварь из Элитии своими гнусными речами взбаламутила народ, мы не можем больше сохранять полную тайну.
Сугонк, за мгновение до этого собиравшийся выложить все о своем дурацком выступлении в аккумской таверне, почувствовал себя как приговоренный к удушению, которому в последний момент объявили о помиловании. Он перевел дух и утер обильно выступивший пот. Хранитель молча ждал ответа. Сугонк перевел дух и, вытерев лоб дрожащей рукой, начал:
— Ваше величие, слухов ходит много. Сначала многие принялись убивать заггров, потом накинулись на всех бродяг подряд. По тавернам ходят страшные слухи о конце мира. Люди готовы разорвать каждого, в ком заподозрят принадлежность к Ордену.
Хранитель нервно стиснул руки. На несколько мгновений в кабинете воцарилось молчание, потом Хранитель с трудом преодолел гнев и молвил:
— Рассказывайте все, о чем вы слышали, Сугонк-нграмец. Ну это капитан мог делать часами.
Когда спустя час за капитаном закрылась дверь, Хранитель нервно вскочил на ноги и прошелся по кабинету. Посвященный, что сопровождал капитана, скромно стоял в углу. Хранитель подошел к окну и остановился, глядя сквозь цветной хрусталь на живописную бухту с одиноким кораблем у ослепительно белой полосы мраморного причала. Некоторое время он стоял и смотрел в окно, только нервно шевелящиеся пальцы сложенных за спиной рук выдавали его гнев, потом повернулся и в упор посмотрел на посвященного:
— Ты служишь мне уже луну, Облион, но я пока не знаю, могу ли тебе доверять?
Посвященный молча поклонился, но Хранитель раздраженно дернул головой:
— Почему ты молчишь?
— Ответ на этот вопрос можете дать только вы, Хранитель Памяти.
Лицо Хранителя перекосила кривая усмешка.
— Умен. Умен и дерзок. Многие говорили мне, что я получу вместе с тобой и множество проблем из-за твоего дерзкого языка…
Посвященный вновь молча поклонился. Хранитель опять нервно прошелся по комнате, бросая на Облиона быстрые, резкие взгляды, потом, подойдя вплотную, посмотрел на него в упор. Посвященный несколько мгновений смотрел в глаза Хранителю, затем неторопливо опустил голову в полупоклоне. Хранитель Памяти фыркнул, потом не выдержал и расхохотался:
— Не представляю, как терпел тебя твой прежний патрон, упокой Творец его душу.
— Хранитель Закона был терпеливым человеком, он никогда не позволял такой мелочи, как собственное раздражение, помешать его планам.
Хранитель Памяти резко оборвал смех и внимательно посмотрел на посвященного, будто впервые его увидев. Задумчиво качнув головой, он вернулся к креслу и, упав в него, приподнял ноги и поставил их на специальную скамеечку. Он посмотрел на молодого человека и задал вопрос:
— Как далеко простираются твои амбиции, Облион? Посвященный спокойно ответил:
— На все воля Творца.
— Чушь, — также спокойно заявил Хранитель. Судя по появившемуся на лице выражению, его даже забавляли потуги посвященного напустить на себя безразлично-благочестивый вид. — Я задал тебе этот вопрос вовсе не для того, чтобы поупражняться в теологии. Мне нужно знать, чего ты стоишь.
— Разве слова могут сделать это?
— Иногда.
Они снова помолчали. Потом Хранитель Памяти наклонился вперед и отрывисто спросил:
— Ты хотел бы стать Хранителем? Ответ последовал немедленно: — Да.
Хранитель Памяти откинулся на спинку и удовлетворенно кивнул. На некоторое время в кабинете вновь установилась тишина, затем Хранитель поднял глаза к потолку и негромко продекламировал:
— «…и установился хаос, и брат убивал брата, и те, кому предназначено было хранить порядок и величие Ордена, все время измышляли друг против друга, и невозможно было различить, что ужаснее: бушующая стихия снаружи или безумный разум внутри. И длилось это девять лун». — Он умолк и перевел взгляд на посвященного.
Облион постоял, напряженно морща лоб, и недоуменно произнес:
— Я не могу припомнить такого места в священных текстах. Хранитель Памяти усмехнулся:
— Этого нет в священных текстах. — Он сделал паузу и негромко закончил: — Это описание года Катаклизма на Острове. — Несколько мгновений он наслаждался изумлением, написанным на лице посвященного, затем пояснил: — Я обнаружил этот текст на обрывке листа — закладке в одной из Книг Мира десять лет назад. Я был ошеломлен. До сих пор считалось, что все верные Творцу в год Катаклизма прибудут на Остров и в безопасности переждут буйство стихий. Но это оказалось ложью. Причем не только в той части, которая касалась того, что на Остров прибудут ВСЕ, но и во всем остальном. — И он жестко добавил: — Как правило, Катаклизм переживает только ОДИН Хранитель.
Облион растерянно уставился на Хранителя Памяти. Тот кивнул.
— Когда я обнаружил этот обрывок, то сначала тоже не поверил своим глазам. И принялся искать подтверждение или опровержение тому, о чем в нем говорилось. — Он сделал многозначительную паузу. — Я обнаружил отрывки описаний года Катаклизма конца двенадцати Эпох. И во время каждого года происходило нечто подобное. Три раза Хранителей оставалось двое, но это приводило лишь к тому, что междоусобица не прекращалась и после Катаклизма.
— Но… как же так? Хранитель Памяти вздохнул:
— Каждый из нас, тех, кто стоит на высшей ступени власти, считает, что именно он знает, как лучше обустроить мир. А где удобнее воплощать в жизнь свои мечты, как не в обновленном мире, который являет собой, по существу, чистый лист, готовый принять все, что ты на нем ни написал бы. И обещает просто божественную власть любому, кто окажется на вершине. Власть, подобную власти Творца.
Он снова замолчал, давая возможность своему более молодому собеседнику обдумать услышанное, а потом продолжил:
— Я стал готовиться к году Катаклизма. Моя слабость заключалась в том, что я почти не имел людей, входящих в мою вертикаль, за пределами Острова. Зато на самом Острове в мою вертикаль входит треть всех, проживающих на нем постоянно. А остальные в основном послушники, и перетянуть их на свою сторону не составило бы особого труда. Если вовремя устранить Хранителя Поколений. Я собирался взять Остров под свою руку за год-полтора до Катаклизма, прежде чем остальные Хранители успеют переправить на Остров достаточно людей, входящих в их вертикали, чтобы суметь как-то противостоять мне. А до того момента нужно было постараться всемерно ослабить их позиции здесь. И пока что Измененный помогал мне в этом, уничтожая посвященных и даже Хранителей, но теперь… — он раздраженно дернул рукой, — я боюсь, что нам вскоре надо будет ждать потока беженцев из Горгоса. А если Измененного не остановить, то и из остальных частей Ооконы и тогда… — Он злобно стиснул кулаки. — Но я еще не готов, да и времени до года Катаклизма еще слишком много. Поэтому мне нужна будет помощь.
Он замолчал. Облион, внимательно слушавший Хранителя Памяти, шагнул вперед и преклонил колени.
— Я готов вручить вам свою судьбу, о Ваше величие.
Тот, как бы благословляя, положил ему на голову свои сухие ладони:
— Что ж. Я думаю, для многих на этом Острове Катаклизм начнется гораздо раньше.
Молодой посвященный утвердительно кивнул. Они еще не знали, НАСКОЛЬКО они окажутся правы.

Человек с изнуренным лицом и больными глазами последний раз провел по матово блестящей поверхности шлифовальным камнем и осторожно отложил отшлифованный кусок металла в сторону. Морщась, он посмотрел на свои распухшие, покрытые язвами, дрожащие руки и почувствовал, как к горлу снова подкатывает тошнота. Человек тяжело поднялся и двинулся в угол к медному тазу. Проблевавшись, он утер рот и повернулся к верстаку. Этот странный металл его измучил. За то время, что он пытался довести его поверхность до требуемой чистоты, он извел столько шлифовального камня, сколько ему в Горгосе хватило бы на сорок добрых мечей. Он наклонился, подцепил негнущимися пальцами деревянный ковш и, зачерпнув воды, выпил. Каждый глоток отдавался болью в горле. Сегодня вечеров за отшлифованным куском должны были прийти, и, если он совпадет с образцом, это будет означать, что он свободен. Шлифовальщик почувствовал, как от выпитой воды снова болезненно сжался желудок, и спустя мгновение из горла исторгнулся фонтан жидкости, заставивший его упасть на колени. Когда приступ прошел, человек тяжело поднялся и, шатаясь, двинулся к ложу. Последнее время его держала на ногах только работа, вернее, связанные с ней мечты о свободе. Но сейчас она была закончена, и он почувствовал, что совсем обессилел.
Когда дверь отворилась и внутрь осторожно просунулась голова надсмотрщика, негромко окликнувшего мастера, то в ответ из мастерской не послышалось ни звука. Надсмотрщик чуть подождал и осторожно шагнул вперед. Кто их знает, этих мастеров. На прошлой неделе обезумевший мастер размозжил голову одному из надсмотрщиков, причем сделал это тем куском металла, который обрабатывал. Надсмотрщик настороженно повел глазами по сторонам и облегченно вздохнул. На ложе с искаженным от страдания лицом лежал остывающий труп. Надсмотрщик равнодушно оглядел мастерскую и, заметив на верстаке обработанный образец, скинул с плеча освинцованный контейнер в форме шара. Отвинтив крышку, он подхватил кусок металла тряпкой и ловко опустил внутрь. Потом отбросил тряпку, завинтил крышку контейнера и вышел наружу, быстро затворив за собой дверь и накинув наружную щеколду.
Сайторн сидел на скрипучем табурете и смотрел на двух рабочих, разливающих в форму расплавленное вещество бледно-желтого цвета. Гигантский труд, стоивший жизни почти сорока тысячам человек, подходил к концу. Рудник в степи уже прекратил свое существование, оставив после себя только могилы и развороченную землю, которую степняки теперь с полным правом могли считать проклятой. Обогатительная фабрика на севере, в диких местах, за три года своего существования около сорока раз подвергавшаяся налетам диких племен, как правило оставлявших после себя трупы и новых рабов, тоже доживала последние дни. На полную мощность работал только завод в Урочище бродячих духов и шлифовальные мастерские рядом с ним. Люди продолжали умирать от того, что Грон называл «лучевая болезнь», но его проект подходил к своему завершению. Уже было изготовлено свинцовое ложе, куда должны быть уложены отформованные и тщательно взвешенные заряды этого странного вещества, которое сейчас разливали рабочие. А перед зарядами должны располагаться тщательно отшлифованные сектора в осьмушку шара из того самого металла, который так безжалостно убивал всех, кто был причастен к его появлению из руды. Причем его большая часть до сих пор валялась тяжелыми чушками в дальних, тщательно замурованных пещерах Урочища бродячих духов, и только отделенные особым способом от основной массы фракции были сплавлены в небольшие куски и пущены в обработку. Они составляли менее одной сотой от всего выплавленного металла.
Наконец все вещество было разлито по формам и прикрыто скрупулезно подогнанными фигурными крышками, чтобы при застывании оно приняло особую, тщательно выверенную конфигурацию. Сайторн встал и подошел к сколоченному из кипарисовых брусков и досок основанию. Все было сделано по чертежам Грона. Вот место для ложа, здесь будут располагаться те небольшие деревянные сосуды, покрытые изнутри серебром, которые при соединении проводками двух торчащих из них железных штырьков давали большую искру. Деревянный ящик был почти восемь локтей в длину, пять в ширину и три в высоту. Сайторн уже в который раз вытащил из папки замусоленный лист бумаги и придирчиво сверился с чертежом. Как ему не хватало Грона! Он, как и большинство окружавших его людей, не верил, что Грон погиб. Его исчезновение в Горгосе означало, по мнению Сайторна, лишь то, что он готовит какой-то новый и неожиданный удар по Ордену. Но Сайторну было очень тяжело одному. И он был обречен на одиночество. Поскольку одним из основных требований Грона являлось то, что все детали процесса в целом мог знать только один Сайторн. Временами он чувствовал, что находится на грани нервного срыва. Казалось, еще чуть-чуть, еще один день и одна смерть, и он не выдержит: запрется в комнате или, если это случалось в степи, отойдет подальше и, вставив себе в рот острие арбалетного болта, ногой нажмет на спусковой рычаг, но каждый раз его останавливало осознание того, что, если он сделает это, — некому будет закончить то, что начал Грон. И тогда гибель десятков тысяч людей окажется бессмысленной, а гибель многих миллионов неотвратимой. И поэтому он останавливал себя и, стиснув зубы, продолжал нести свое бремя. Последнее время ему очень помогал дым особых палочек, которые степные шаманы делали из дикой конопли. Правда, когда он покупал у них эти палочки, они сожалеючи качали головой и цокали языком. У них считалось, что каждая такая палочка забирала у человека луну от жизни.
Сайторн вздохнул, сложил чертеж и, сунув его в сумку, вышел из мастерской. Бревенчатое здание мастерской было выстроено в предгорьях, недалеко от крепости Горных Барсов, практически в той же долине, где Грон и Яг несколько лет назад собирали кандидатов в тайные агенты. Но Сайторн об этом, естественно не знал. Он выбрал эту долину потому, что она была хорошо расположена, а подходы к ней можно было контролировать малым количеством людей. И пока, похоже, это решение себя оправдывало.
У дальней скалы показалось полсотни всадников. Сайторн прикрыл глаза от солнца и вгляделся. Рассмотрев гостей, он опустил руку и облокотился на ограду. Что ж, все закономерно. Дело идет к концу, и Слуй не мог не приехать. Хотя, возможно, у него были и более веские причины.
Когда всадники подъехали ближе, Сайторн оторвался от ограды и шагнул навстречу. Слуй подскакал к крычьцу и спрыгнул с коня. Он протянул руку и поздоровался с Сайторном, озабоченно оглядывая его. За последнее время тот сильно сдал. Под глазами были мешки, волосы поседели и стали редкими, на лбу и на макушке появились большие залысины, а кожа приобрела нездоровый желтовато-восковой оттенок.
— Добрый день, Сайторн, ты выглядишь… несколько усталым. Сайторн грустно усмехнулся:
— Ты прав, Слуй, я устал.
Слуй положил свою руку ему на плечо и тихо сказал:
— Пошли в мастерскую, есть новости.
Сайторн с надеждой посмотрел на него. Слуй молча кивнул и двинулся вперед, на ходу бросив приехавшему с ним лейтенанту «ночных кошек»:
— Поставь охрану.
Тот с присущей этим бойцам хищной грацией скользнул куда-то в сторону исполнять приказание. Когда дверь небольшого закутка, в котором Сайторн устроил свой кабинет, закрылась за ними, Слуй дождался, пока Сайторн обойдет стол и усядется на свое место, и протянул ему письмо. Сайторн, узнав знакомый почерк, вскинул на Слуя горящий взгляд:
— Когда он объявился?
— Он еще не объявлялся, — сказал Слуй. — Вернее, он объявился только в письмах. Всю осень и зиму Гамгор утюжил северное побережье Горгоса, совершая по примеру северных разбойников набеги при малейшем шевелении. Сейчас там на десять миль в глубь побережья нет ничего живого. Горгосские рыбаки не только боятся выходить в море, но и вообще ушли в леса, А купцы даже прорубили сквозь леса новую дорогу от Сдрана до Дганка. Но все напрасно. И только четверть назад от ушедшего Корпуса примчался гонец и принес письма. Грон зимовал у диких племен в степях за Северным хребтом и сейчас готовит Горгосу Большой Летний Сюрприз. Сайторн облегченно вздохнул:
— Знаешь, я, конечно, не верил, но… — И он, поспешно сломав печать, развернул лист и углубился в чтение. Прочитав несколько строк, он вскочил и, шагнув к полке, выволок из сумки пачку каких-то исчерканных листков. Секунду он что-то рассматривал в них, а потом облегченно вздохнул и пробормотал: — Вовремя.
Слуй молча смотрел на него, и Сайторн пояснил:
— Если бы не пришло это письмо, то, как только я приступил бы к окончательному сбору всей конструкции, все здесь взлетело бы на воздух. А вся эта долина на много десятков лет превратилась бы в безжизненное место. — Он усмехнулся. — Если бы я не знал Горна, то решил бы, что он про это забыл. Но, скорее всего, он просто не хотел, чтобы в случае его гибели состоялась окончательная сборка. Ему самому очень не нравилось то, что он собирался сделать. А так, — он взмахнул руками, — бабах — и ничего нет. А люди решат, что этот проклятый посвященный наконец доигрался со своими нечестивыми занятиями.
Слуй кивнул. Он знал, что Сайторну до сих пор не доверяли в Корпусе. На него даже было два покушения каких-то буйных, которые считали, что этот отщепенец каким-то своим тайным искусством овладел вниманием Грона. И его смерть будет командору только во благо. А может, дело было и не только в этом. Как бы там ни было, их прикончили при первом же шевелении, и потому Слую некого было допрашивать, а посему он так и не смог докопаться до связей убийц. Однако он понимал задумку Грона, который поручил это дело именно Сайторну. Он сам видел, насколько тяжело ему это далось. И главное было не только в том, что Сайторн, скорее всего, уже подцепил эту странную болезнь, которая убивала некоторых людей быстро, а некоторых медленно, но неотвратимо. Грон не мог позволить себе сильно запятнать себя или Корпус той грязью, которой так и смердело от этого дела. А с Сайторном все произошло так, как он и задумал: «нечестивый отщепенец», «грязное колдовство» и даже слухи о том, что Сайторн как-то околдовал Грона, дав ему столь большую власть, играли на руку легенде, сотворенной Гроном. И Слуй вновь восхитился этим человеком. Сайторн отложил письмо и посмотрел на Слуя.
— Как я понял, ты тоже получил приказ по поводу того, что я делаю?
Слуй кивнул:
— Я должен проследить за тем, чтобы никто никогда не смог свести вместе знания, которые позволили тебе закончить это дело.
— Ты говоришь о моих записях?
— И о них тоже. Сайторн горько усмехнулся:
— Ну, по поводу людей у тебя будет не так много забот. Все они скоро умрут. Вернее, большая часть уже умерла. У меня осталось только три шлифовальщика из сорока, и я боюсь, что они вряд ли протянут больше года. — Он поднял на Слуя безжизненный взгляд и произнес мертвым голосом: — Впрочем, для завершения проекта больше и не надо.
— Я прослежу за этим, — сказал Слуй. Сайторн упрямо набычил голову:
— Грон обещал им свободу, после того как они выполнят свою задачу.
— Если они все равно умрут, то так ли важно, когда это произойдет: сейчас или спустя год? — возразил Слуй. — Тем более, что в ином случае они умрут в мучениях, а я сумею сделать их смерть быстрой и легкой.
Сайторн побагровел и, вскочив на ноги, закричал:
— Уж я-то знаю, на что способны твои люди. Можешь не расписывать их достоинства. Грон обещал им свободу, и если ты не можешь понять, что такое умереть в мучениях, но СВОБОДНЫМ, то не думай, что я позволю тебе сделать так, чтобы слово Грона оказалось нарушенным.
Слуй невозмутимо перенес этот взрыв. Грон написал ему, что Сайторн может быть несколько более раздражительным, чем раньше. Дождавшись, когда Сайторн выдохся, он спокойно ответил:
— Я думаю, ты осознаешь, что я поступлю так, как посчитаю нужным.
Сайторн несколько мгновений жег его взглядом, потом резко отвернулся. В голове мелькнула мысль пригрозить тем, что он бросит работу недоделанной, но он с горечью сказал себе, что Слуя  это не остановит. Во-первых, он немедленно возьмет под охрану все уже готовые конструкции и материалы, а потом сообщит Грону обо всем происшедшем. На миг он испугался того, что Слуй каким-то образом сможет направить на него гнев недовольных, но потом отбросил эту мысль. Конечно, Слуй мог бы сделать это достаточно тонко, оставшись будто бы ни при чем, но Грона вряд ли обманул бы подобный ход. А может, он просто не стал бы разбираться, что это: умысел или ошибка? Сайторн как-то задал ему вопрос: что он сделает, если кто-нибудь доберется до Сайторна прежде, чем он выполнит свое предназначение? Ибо то, как к Сайторну относятся в Корпусе, никогда не было для Грона секретом. Да и нельзя было исключать, что о странных занятиях Сайторна мог пронюхать Орден. Грон ответил, что довел до сведения всех заинтересованных лиц, что не будет проводить БОЛЬШОГО расследования, но все, кого он ПОСЧИТАЕТ виноватым, отправятся за Сайторном, с улыбкой добавил он.
— И даже Яг? — спросил Сайторн.
— В этом случае Яг отправится за тобой первым. Безопасность — это его хлеб.
Сайторн был уверен, что Слуй тоже был проинформирован подобным образом, поэтому лично ему ПОКА ничего не грозило. Он усмехнулся. ЕСЛИ Грон не решил, что Сайторн больше не нужен.
Слуй встал и подошел к окну. Сайторн бросил на него косой взгляд. Слуй спокойно, будто не было никакого взрыва Сайторна, произнес:
— Мне нужно знать все о каждом из тех, кто получит свободу. Сайторн удивленно воззрился на него. Потом осторожно спросил:
— Означает ли это, что…
— И да и нет. Эти люди умрут. Но позже, чем я до того предполагал. Ты прав. Это важно — умереть свободным.
— А я?
Слуй улыбнулся:
— По поводу тебя остаются в силе все прежние указания, — и вышел из комнаты.
Всю следующую четверть Сайторн был загружен до отказа Из Урочища бродячих духов прибыла последняя обработанная деталь заряда, и Сайторн, придирчиво сверившись с лекалом усадил двух шлифовальщиков навести окончательный блеск Слуй со своими людьми маячил где-то на заднем плане, особо не мешая. Даже наоборот. Сайторн заметил, что, после того как примерно на расстоянии пяти шагов за ним стала следовать одна из молчаливых фигур, ему почти не приходилось повышать голос. Все распоряжения стали выполняться моментально и с особым рвением. Наконец последняя деталь была установлена и вся конструкция тщательно и придирчиво проверена Сайторном. Едва он закончил проверку, у огромного ящика встало пятеро часовых. Оставалось еще дополнить конструкцию кое-какими аксессуарами, которые, по замыслу Грона, изложенному им в присланном письме, должны были скрыть истинный смысл конструкции. Хотя и без того в этом мире вряд ли имелось в наличии более трех человек, которые представляли себе, для чего все это было сделано.
Спустя еще две четверти в долину пришли последние караваны с выжившими с рудника, обогатительной фабрики и завода в Урочище бродячих духов. Поздно вечером, после того как Слуй переговорил со своими посланцами, он зашел в кабинет к Сайторну. Тот сидел вместе с приставленным к нему сопровождающим и жег бумаги в небольшом каменном очаге. Увидев гостя, Сайторн швырнул в очаг всю кипу бумаги, в которой пытался разобраться до его прихода. Слуй подошел к столу и сделал знак своему человеку. Тот шустро вскочил на ноги и выскользнул за дверь.
— Что ты хочешь мне сказать, Слуй?
— Я хочу знать, когда ты собираешься отпускать пленников, заслуживших свободу, и как это будет выглядеть?
Сайторн удивился:
— Я думал, что раз уж ты взял на себя заботу об их дальнейшей судьбе, то взвалишь на свои плечи и эту проблему.
— Я предполагал это, — невозмутимо заметил Слуй. — Поэтому я хочу, чтобы ты рассмотрел мои предложения и сказал, что тебе в них не нравится.
— Тебе нужно мое одобрение?! — еще больше удивился Сайторн.
Слуй молча кивнул.
— Но…
Слуй его перебил:
— Ты говорил с ними от имени Грона, так что я должен знать, что мне изменить, дабы ни один не мог заявить, будто Грон их обманул.
— А разве это не так? Разве он не обманул десятки тысяч, обещая им свободу, а взамен забирая жизнь?! — воскликнул Сайторн. — Скажешь, не смею так говорить, потому что Грон сделал все это моими руками?
Слуй покачал головой:
— Нет, не скажу. К тому же ты не прав. Я говорю о честности, а ты имеешь в виду справедливость. Разве Грон обещал им жизнь? Он обещал свободу, и только тем, кто выполнит работу, а если кому-то не повезло… — Слуй пожал плечами.
— К-к-кому-то! — Сайторн негодующе вскинулся, но Слуй не дал ему завестись.
— Послушай, Сайторн, я пришел сюда с вполне конкретным делом, а ты пытаешься завлечь меня в такие дебри, в которых я совершенно не намерен блуждать. Итак, ты готов выслушать мои предложения?
Сайторн несколько мгновений, кипя, сверлил Слуя взглядом, но тот смотрел в его гневные глаза абсолютно спокойно, и он постепенно поутих.
— Хорошо, говори.
Слуй, достав свиток, намотанный на деревянную палочку, развернул его и подвинул Сайторну.
— Всего ожидают решения триста сорок семь человек. Самым больным мы предложим уход и обещание отпустить по выздоровлении. Таких почти двести человек. Возможно, часть не согласится, но я думаю, ни один из них не протянет больше луны. Остальных будем отпускать небольшими группами по десять — пятнадцать человек каждый второй день. Все они получат по дюжине золотых на человека и сопровождающего до порта.
Сайторн криво усмехнулся:
— И сколько из них доберется домой?
Слуй спокойно, после мгновенной заминки, произнес:
— Ни одного. Но их смерти будут казаться случайными. Даже им самим.
Сайторн с горечью смотрел на свиток, но тут раздался негромкий голос Слуя:
— Разве ты хочешь, чтобы кто-нибудь когда-нибудь попытался повторить ЭТО?
Сайторн поднял на него полные слез глаза и, крепко зажмурившись, произнес почти шепотом:
— Нет, ни за что.
На следующее утро первые десять счастливцев покинули лагерь в долине. А небольшой отряд, состоящий из полусотни охраны и трех повозок, двинулся в сторону Герлена. Чудовище, задуманное Гроном и созданное Сайторном, начало предначертанный ему путь.

Караульный пост на вершине Двугорбой скалы считался гнусным местом. В некотором роде то, что он был расположен именно там, было вполне логично. На десять миль в округе не было другого места, с которого узкая горная долина, прилегавшая к перевалу Пранг, просматривалась бы так далеко. К тому же сигнальный огонь, зажженный на посту, был прекрасно виден с башен форта. А крутизна отвесной скалы давала возможность находящимся на посту солдатам, в случае необходимости, без особого труда отбиться от сотни степняков, вздумай они штурмовать пост. Но все эти преимущества, с точки зрения простых солдат, имели гораздо меньшее значение по сравнению с его основным недостатком. На вершине скалы всегда ужасно дуло.
В этот раз на посту выпало мучиться трем ветеранам. Старший был беглым рабом из южных провинций. Первые пять лет он скрывал свое прошлое и числился крестьянином с востока. Но потом понял, что всем глубоко наплевать на то, кем он был раньше, и только идиот может передать в руки императорских квесторов опытного солдата, ничего не получив взамен. Еще двое были братьями-полукровками. Их отец был акробатом — иноземцем, и ни горгосцы, ни иноземцы не признавали их своими. Промучившись до двадцати двух лет, они завербовались в пограничные гарнизоны, где, по слухам, не было такой сильной дискриминации. И вот уже двенадцатый год тянули службу на границе. Вербовщик их не обманул. Здесь не было ВООБЩЕ никакой дискриминации. Каждый стоил именно столько, сколько он стоил сам. И ни национальность, ни сословие, ничто другое не имело значения. И им это нравилось.

В это утро в дозоре стоял один из братьев. Перед самым рассветом он задремал, но ненадолго. Свежий весенний ветер, задувавший под поношенный плащ, не давал разоспаться. Поэтому вскоре он тряхнул головой, встал и, подойдя к бадейке с дождевой водой, ополоснул лицо. Когда он отерся полой плаща и повернулся, чтобы вернуться на свое место, то оторопело замер. На краю скалы стоял человек. Рука караульного потянулась к рукояти меча. Но человек небрежно усмехнулся, наклонился, протянул руку к полупотухшему костерку и, вытащив головню, швырнул ее в лужу земляного масла, натекшую под поленницу сигнального костра, переложенного пучками сырой соломы, чтобы сигнальный дым был виден издалека. А потом подобрал конец веревки, намотанной на каменный выступ, и, захватив ее между ладоней, спрыгнул вниз. Земляное масло полыхнуло синим пламенем, и от сигнального костра тут же потянулись вверх струйки дыма. А незадачливый караульный ошалело уставился вниз, где мимо скалы текли стройные ряды всадников в блистающих доспехах, с огромными копьями в правой руке и большими треугольными щитами у левого стремени. Полог старенькой палатки зашевелился, и наружу выскочили остальные. Бывший раб, зыркнув взглядом по колонне войск внизу и горящему костру, тут же подхватил лук и одобрительно буркнул:
— Дал сигнал? Молодец.
Потом шагнул к краю скалы и достал стрелу. Но караульный подскочил к нему и ухватил за руку:
— Подожди!
— Ты чего? — удивился беглый. — Сейчас подстрелим пару десятков до завтрака.
Караульный скривился:
— Ты что, не видишь, что это не степняки?
Бывший раб посмотрел на спокойно двигающуюся внизу колонну, всмотрелся, постепенно меняясь в лице, в проплывавших под ним бойцов, отпрыгнул от края и сдавленно произнес:
— «Длинные пики»!
Караульный кивнул и молча указал на веревку, привязанную к каменному выступу. А когда старший в очередной раз выразил удивление, пояснил:
— Это не я дал сигнал.
Бывший раб несколько мгновений ошеломленно смотрел на невесть откуда взявшуюся веревку и снова медленно повернулся к караульному. Тот виновато опустил голову. Старший опять уставился на веревку. Вдруг он вскинулся и, подскочив к выступу, вытащил из-за него какой-то предмет. Это оказалась фляга. Внимательно осмотрев ее, старший вытащил пробку и, понюхав, глотнул. На его лице нарисовалось крайнее изумление.
— Вино, и неплохое!
Все трое переглянулись и, как по команде, уставились вниз, на безмолвно двигающиеся войска. Тишину нарушил старший.
— Просто они показали, что им не нужны наши жизни — сказал он.
На закате, когда внизу уже двигались, жутко скрипя, тысячи телег степняков, а склоны гор за близкими перевалами в обе стороны от скалы окрасились мириадами огней походных костров, старший взболтнул флягу и, со вздохом произнеся:
— Светлая память стране, которая когда-то называлась Горгос, — пустил ее по кругу.
Корпус вошел в Горгос с севера. Они преодолели линию пограничных фортов в четырех местах, просто проходя мимо них. Только в одном месте не особо умный начальник попытался начать стрельбу из луков и катапульт, но Дорн, командовавший этой колонной, молниеносно развернул два полка. Бойцы в два счета взяли ворота с помощью штурмовых шестов, и несколько сотен «длинных пик», будто рассвирепевшие дьяволы, ворвались в форт. Однако они не стали уничтожать гарнизон, а просто, сделав несколько кругов по внутреннему двору, расстреляли из арбалетов расчеты катапульт и пустили по десятку стрел в окна, как бы дав предупреждение, после чего выехали со двора. Около получаса ворота форта были раскрыты настежь, потому что ни один солдат не рисковал подобраться к ним на виду у двигающихся в десяти шагах войск. Но едва даже самым недоверчивым стало ясно, что «длинные пики» просто проходят мимо, семеро смельчаков проскользнули вдоль стен к воротам и быстро закрыли их, задвинув задвижку. После этого со стороны форта не прилетело ни одной стрелы.
Колонны Корпуса и следовавшие за ними степняки шли через горные проходы в течение целой четверти. И когда они наконец прошли, командиры фортов еще почти две четверти не решались выслать разведку или послать людей на смену дозорным, которые давно уже сидели без пищи и воды. Собрав же наконец солдат, командиры снеслись с соседними фортами и отправили гонцов в ближайшие селения. Из всей мозаики полученных сведений перед ними предстала пугающая и удивительная картина. Горгос был обречен. По их расчетам, через перевалы прошли почти полторы сотни тысяч «длинных пик» и более шестисот тысяч степняков. Однако, в отличие от прошлых набегов, ни степняки, ни тем более «длинные пики» не разрушили ни одного дома и не убили зря ни одного человека. У крестьян отобрали большую часть урожая прошлого года, но оставили на семена. Забили всех коров, кроме яловых, и оставили по два быка на деревню.
Никто не насиловал женщин, хотя степняки, проезжая мимо, злобно зыркали по сторонам прищуренными глазенками. И главное — никто не останавливался на ночлег в селениях. Это означало, что тот, кто вел степняков, держал их железной рукой. И тот, кто их вел, не хотел забирать жизни тех, кто жил в этих краях. Хотя пример форта, открывшего стрельбу, показывал, что сделать это ему ничего не стоило. Люди в селениях, пораженные тем, что степняки прошли мимо, никого не ограбив и не сожгли ни одного дома, начали вслух говорить о том, о чем прежде только шептались. По-видимому, тот, кого объявили первым врагом Горгоса, действительно являлся посланцем богов, которые прислали его защитить жизнь будущих детей и покарать злых колдунов, собиравшихся уничтожить мир. Слухи об этом приносили мелкие торговцы, доставлявшие товары из портов на побережье. И вот теперь все говорило за то, что слухи оказались правдой. Но все равно было тревожно. Когда в битве схлестнутся ТАКИЕ силы, простому человеку однозначно придется туго. А ведь орда еще должна будет идти обратно… Поэтому крестьяне спешно устраивали убежища в горах и свозили туда нехитрый скарб. Оставшуюся живность перегоняли на высокогорные луга, а сами договаривались с начальниками фортов о том, чтобы те отрядили солдат научить крестьян владеть оружием и, в случае чего, приняли бы под защиту прочных стен форта. Начальники, понимая, что иного пополнения гарнизонов ждать уже не приходится, охотно шли на это. И даже, памятуя о том, что денег на оплату фуража и припасов тоже можно больше не ждать, выделяли солдат в помощь для обработки полей. На пограничье быстро вырастали новые княжества, за повседневными заботами уже мало вспоминающие, что когда-то они были частью великого государства по имени Горгос. А в прежних святилищах Магр доморощенные художники малевали изображение воина на коне с Багровым глазом Магр на груди. И люди тянулись к этим изображениям, горячо моля Защитника и Посланца отвратить беду. Так рождался новый культ, которому в будущем предстояло завоевать множество стран и народов.
Корпус двигался по Горгосу. Сзади шла огромная орда. Грон задержался у первых трех городов, и его командиры показали степнякам, что такое правильная осада. На погибель горгосцам вокруг росли большие леса. Так что материала для изготовления таранов и примитивных осадных лестниц было предостаточно, Рабов, которые могли бы их делать, также хватало, а суть разделения на штурмующие и прикрывающие отряды степняки уловили быстро. Первые в лоб перли на стену и в образовавшиеся проломы, а вторые засыпали воинов, стоящих за зубцами и в развалинах или проемах выбитых ворот, тучей стрел. Потом Корпус двинулся вперед, походя перемалывая выдвигавшиеся навстречу орде воинские отряды. Принц, со своим почти трехсоттысячным войском двинувшийся было навстречу степнякам узнав, что вместе с ними идут «длинные пики», увел войска на запад и выставил мощные заслоны на перевалах Срединного хребта, рассекавшего Горгос на две неравные половины. Потом с юга пришел Гамгор со своим спешенным флотом и принес вести о том, что столица пала, император мертв, главный храм Магр разрушен, а на южной оконечности полуострова высадилась Толла с элитийской армией. И вскоре любое сопротивление прекратилось. Грон замедлил продвижение Корпуса и послал гонцов, приглашая ханов на хурал. Степняки, дорвавшись до возможности всласть пограбить, оставляли после себя практически выжженную землю, и сначала это отвечало планам Грона. Он хотел создать дистанцию между поселенцами пограничья, которых они практически не тронули, и остальным Горгосом, который был обречен на разорение. Но сейчас наступило время иных решений. Горгос был почти повержен. Семь северо-западных провинций, в которых укрылся принц, служили последним прибежищем остаткам высших сословий Горгоса, и Грон дал команду пропускать беженцев в эти провинции живыми и невредимыми. Собравшиеся там были обречены на полное уничтожение, и он хотел, чтобы произошла естественная селекция и те, кто из последних сил цеплялись за старое — сами пришли бы в ловушку. Он предполагал, что, несмотря на то что они по пути разрушили практически все храмы Магр и вырезали всех священников, довольно существенная часть жрецов все-таки могла скрыться. И в первую очередь те, кто получил предупреждение через Места власти. Потому что в нескольких тайных убежищах Ордена, в которые он послал рейдовые отряды, бойцов встретила пустота.
Ханы прибыли спустя четверть. Причем пришли не только те, кто был на хурале перед походом, но и те, кто присоединился к Корпусу позже, однако до сих пор считал себя независимым. Ханы были возбуждены, веселы и горды собой. Их глаза яростно сверкали. Рассевшись на большой поляне, за расстеленными на земле и уставленными кушаньями роскошными венетскими коврами, многие ханы начали восхищенно щупать мягкий ворс и удивленно цокать языками, разглядывая яркий рисунок. Как и любой сабантуй степняков, хурал начался с обжираловки. Ханы восторженно лопали творения лучших горгосских поваров, модифицированные в соответствии со вкусами людей, с детства привыкших видеть деликатес в вареной конине. А Грон обильно уснащал пир танцами горгосских танцовщиц. В конце первого дня он полностью очаровал ханов, вручив каждому по великолепному доспеху, щиту и шлему из императорской оружейной, которые прибыли вместе с Гамгором. На следующий день, когда пережравшие и упившиеся ханы слегка отошли, Грон снова собрал их на той же поляне. Из угощения на этот раз было только легкое вино, для большей раскованности, и сладкие фрукты. Когда он вышел перед ханами, многие из которых уже напялили на себя подаренные доспехи, его встретил многоголосый вопль «ЮИ-У!», которым степняки выражали свое восхищение. Грон кивнул, грозно насупив брови, и уселся на самый роскошный ковер. Каждый народ требовал, чтобы любой, объявивший себя вождем, вел себя соответственно их представлениям о вожде. Это правило было особенно верным у диких племен. Некоторое время ханы, в соответствии с обычаем, громко орали друг другу, какой у них великий вождь, и как враги в страхе бегут, едва заслышат стук копыт его коня, и как он может в одну ночь покрыть сотню женщин. Потом гомон поутих, и все взоры устремились к Грону. Он несколько мгновений сидел в полной тишине, а потом, также в соответствии с традицией, вскочил на ноги и громко проорал то, что только что вопили о нем, а ханы на каждый его пассаж громко возглашали:
— Эйе! Ох-ха!
После того как все церемонии были соблюдены, можно было переходить к делу. Грон снова грозно нахмурил брови и начал речь:
— Вы пришли в эту землю, правители которой считали, что их седла выше, а кобылицы тучнее, и попрали ее копытами своих коней. Теперь она лежит перед вами как сухой конский навоз и ждет, когда вы согреете руки над кострами из их больших каменных шатров. — Он смолк, прерванный криками «Эйе!» и «Ох-ха!», потом грозно мотнул головой и продолжил несколько неожиданно для ханов: — Но я хочу спросить вас, а что вы собираетесь делать с пеплом?
Над поляной повисла тишина. Ханы озадаченно переглядывались. Как правило, все набеги происходили по одному сценарию: налететь, захватить, то, что нельзя увести и увезти с собой — сжечь и с почетом вернуться в стойбище. Но некоторые из ханов только на этом хурале осознали, что их стойбища двигаются вместе с ними. И они каждую ночь с почетом возвращаются в свои шатры. А для набегов не надо красться степью много дней достаточно утром сесть на коня, чтобы к вечеру вернуться с добычей. Это было так необычно, что некоторые ханы недовольно насупились. Все должно идти путем предков. Грон разглядывал ханов, буквально воочию наблюдая, как в их чугунных головах, отчаянно скрипя, ворочались окостеневшие мозги, и решил, что им пора подбросить новую порцию свежих идей.
— На многих из вас прекрасные доспехи, которые не пробьет ни одна стрела, вы держите в руках мечи, которые за один удар прорубают кожаный панцирь, и большая часть ханов приехала ко мне на прекрасных конях, которые в два раза больше, чем самый рослый степной. Разве вам не хочется владеть этим всегда?
Тут все ханы с воодушевлением согласились. Только дурак мог поспорить с подобным утверждением.
— Тогда я хочу предложить вам не возвращаться в степь. И вновь над поляной повисла тишина. Никто не мог понять, что такое сказал их вождь. Как это можно не возвращаться в степь? Всю жизнь они и их отцы, деды, прадеды и весь их род жили в степи, пасли лошадей и ходили в набеги. Так научила их Сарай — мудрая кобылица, прародительница людей. Грон усмехнулся:
— Вы можете остаться на новых землях и не убивать этих людей, во всяком случае, не всех. Так же, как и не всех заставлять пасти свои табуны. Пусть тот, кто умеет выращивать таких коней — делает это для вас, тот, кто умеет делать такие доспехи — делает их для вас, кто обучает танцовщиц прекрасным танцам — тоже делает это для вас.
Ханы молчали. Это было СЛИШКОМ необычно, чтобы даже спокойно думать об этом. Грон понял, что на сегодня ханы полностью исчерпали всю способность к восприятию нового, и потому поднял руки и хлопнул в ладоши. Тотчас откуда ни возьмись выскочили жаркие горгосские рабыни, зазвучала музыка, и на коврах стали появляться новые яства. Ханы стали понемногу оживляться, в конце концов, если мужчина-воин начал развлекаться, любые мысли могут подождать. Грон некоторое время посидел на своем почетном месте, а когда веселье начало понемногу вступать в самую буйную фазу, тихо удалился.
На следующий день многие ханы уселись на свои места с решительным видом, и Грон понял, что выиграл. Однако нужно было разбавить эту бочку меда ложкой дегтя. Чтобы ханы надолго запомнили, КТО дал им эту землю и кто сможет ее отнять. Он знал, как надо это сделать, и собирался разыграть на глазах присутствующих небольшой спектакль, главные актеры которого еще даже не догадывались о своей роли.
Все пошло, как и было задумано. Добрых две дюжины ханов начали надсадно орать, что берут эту землю под свою руку и не позволят никому другому властвовать над ней. Грон дождался, когда мечи были наполовину вытащены из ножен, и лишь тогда грозно рявкнул, жахнув кулаком по стоящей перед ним перевернутой бронзовой чаше. Ханы притихли.
— Я буду говорить, — мрачно заявил Грон, делая вид, что сильно разозлен.
Ханы опустились на свои места. Грон некоторое время неодобрительно переводил взгляд с одного хана на другого, вынуждая каждого опускать глаза, потом снова возвысил голос:
— Разве здесь есть хан, который сможет ОДИН взять под руку эту землю? Разве мы не проходили города, в которых жителей больше, чем в любой из ваших орд?
Сидевший с краю молодой хан из тех, кто не был на хурале перед походом, дерзко воскликнул:
— Разве десять овец стоят одного волка?
Ханы одобрительно заворчали. Грон демонстративно ухмыльнулся:
— Если волк прыгнет в середину стада, стоящего в загоне, он сможет зарезать одну, двух, дюжину овец, но остальные его затопчут. Разве вы не видели гор на севере и закате, разве не слышали о большой соленой воде, переплыть которую невозможно, даже держась за лошадиную гриву, на восходе и юге? Одной орды слишком мало, чтобы править в этом загоне. — Он сделал паузу, чтобы ханы могли осознать эту мысль, а потом продолжил: — Ты, Субай, возьмешь себе город у выхода из предгорий, который мы прошли четверть назад. Ты, Уде, — два города поменьше, на той реке, что вы пересекли по каменной земле, построенной над ней, десять дней назад. Ты, Юмбай, — долину с тучными лугами, что лежит в трех днях пути от города Субая к реке Уде… — Он долго и обстоятельно перечислял всех, кто был на первом хурале, время от времени прерываясь, чтобы усмирить перебранку и нахвалить надел того, кто чувствовал себя обделенным. И постепенно на лицах ханов, которые пришли сюда заявить, что они будут свято чтить заветы предков и вернутся в степь, появилось сомнение. И когда Грон наконец закончил оделять присутствующих, из рядов желавших уйти в степь, а это были, как правило, ханы, позже примкнувшие к походу, раздались негодующие возгласы. Ханы требовали свою долю. Грон некоторое время сидел, игнорируя их крики, а потом грозно рыкнул:
— Вы не пришли на мой хурал в степи. Вы не хотели взять эту землю под свою руку, почему вы орете, когда вы ее и не получили? Если вы хотите получить свой надел — вы пойдете вместе со мной дальше на юг. Там будет еще земля, и, если вы заслужите ее — я вам ее дам.
Ханы замолчали, переваривая его заявление, и принялись согласно кивать головами. Почти все. Четверо, среди которых был молодой хан, который уже возражал Грону, вскочили на ноги, и молодой заорал:
— Мы живем по законам предков и не хотим слышать иноверца! Мы сами возьмем землю, и ту, которую захотим…
Больше ничего они сказать не успели. Грон ждал именно этого момента — открытого неповиновения. И он с удовлетворением увидел, что почти правильно вычислил их. Трое сидело рядом, в том углу, где он и рассчитывал, и только четвертый располагался немного в стороне, через три человека от них. Но это было поправимо. Грон резко взмахнул рукой, и четыре сюрикена, зажатые между пальцами правой руки, вонзились непокорным в горло. У стоявшего в стороне сюрикен прошел немного грязно, но при этом эффектно располосовал глотку. Так, что, рухнув плашмя на ковер, он предварительно обдал сидящих рядом фонтаном крови. Над поляной повисла шоковая тишина. А Грон грозно рявкнул куда-то в пространство, и из-за деревьев вышел дюжий боец, почти на голову выше его самого. Грон молча взял у него свиток, перо и под обстрелом изумленных, а порой и испуганных глаз начертал несколько строк и так же молча вернул. Затем он обвел ханов грозным взглядом и хлопнул в ладоши. По этому знаку, как и в прошлый раз, выскочили танцовщицы и музыканты, а слуги начали расставлять яства. На этот раз танцовщицам пришлось постараться немного дольше, прежде чем ханы смогли развеселиться. И в этот раз Грон должен был сидеть до конца. В скором времени к нему подошел хан Уде и спросил:
— Не скажет ли Великий вождь, что за ритуал он совершил после того, как наказал нерадивых.
Грон сдвинул брови и громко, так, чтобы было слышно всем, заявил:
— Я приказал своим воинам покарать родные орды отступников.
Хан кивнул, и некоторое время раздумывал над его словами, а потом осторожно спросил в наступившей тишине:
— Но рядом с тобой был только один воин, и ты не сказал ему ни слова?..
Грон сурово оглядел ханов, с жадным любопытством прислушивающихся к разговору, и сказал:
— Я НАПИСАЛ им.
После чего встал и, гордо вскинув голову, покинул поляну. На следующий день ханы двинулись в обратный путь. С задумчивым видом рассматривали они пирамиды из отрубленных голов степняков мятежных орд, специально сложенные вдоль дороги.
Когда последний из ханов покинул лагерь Грона, он с облегчением вздохнул. Он рассчитывал, что заключительным представлением сумел сохранить жизни не только коневодов, кузнецов и ремесленников, но и учителей. В его планы входило, что следующее поколение степняков должно быть обучено грамоте. Он еще многое собирался изменить в этом мире.
Корпус и элитийская армия соединились там, где и рассчитывали, — на равнине у города Сдранга. Здесь Срединный хребет был наиболее пологим и практически каждая долина имела выход на противоположную сторону. Корпус подошел к лагерю армии на закате. Грон, как обычно, ехал в голове колонны, с Багровым глазом Магр на груди. Разведчики Корпуса принесли в лагерь весть о его приближении задолго до того, как показались колонны Корпуса. Поэтому когда Грон подъехал ближе, то увидел, что весь лагерь высыпал навстречу по обеим сторонам дороги. А на валу у ворот стояли Толла с Югором и смотрели на него. Грон под восторженные крики элитийцев дал шенкеля Хитрому Упрямцу, подъехал к жене и сыну, одним движением вскинул их в седло и, не меняя аллюра коня, двинулся вперед. Они торжественно проследовали через лагерь и под несмолкающие вопли восторга скрылись в большом белом шатре. Едва за спиной упал полог, Грон сбросил маску торжественности и крепко прижал к себе Толлу и сына. Толла тоже, по-видимому, еле сдерживалась все это время, потому что, как только приникла к Грону, разревелась. Югор вцепился ручонками в ноги отца и матери и в свою очередь не выдержал и начал хлюпать носом. Несколько минут они просто стояли, тесно прижавшись и вдыхая уже немного забытый, но умопомрачительно родной запах друг друга. Наконец Толла оторвалась от Грона и, утерев слезы ладонями, бросилась в глубь палатки. Грон подхватил сына на руки и пошел следом. За занавесями стоял небольшой стол, уставленный яствами, а возле него — ложе, накрытое пушистыми шкурами барсов. Толла усадила мужа на ложе, опустилась на колени, стянула с него стоптанные сапоги и принесла таз с теплой водой. Омыв ему ноги, она стала вытирать их чистым полотенцем, но, когда Грон положил свою заскорузлую ладонь ей на голову и нежно провел по волосам, Толла снова не выдержала и, прижавшись лицом к его ногам, опять разревелась. Грон подхватил ее на руки и посадил на колени, крепко прижав к себе. Югор ужом ввинтился под отцову руку и затих, прижавшись к боку. Так они и сидели, сплетясь в некое многорукое и многоногое существо, пока Толла не ахнула и, спрыгнув с колен Грона, не подвинула мужу блюдо с мясом и овощами, укрытое крышкой, чтобы еда не остыла. Пока Грон ел, она сидела на ложе, поджав под себя ногу и положив руку на его колено, и Грону казалось, что сияние ее глаз освещает шатер больше, чем масляные лампы.
Они засиделись до полуночи. В этот вечер их никто не беспокоил, но они не замечали этого. Они потеряли счет времени и говорили, говорили, плакали, смеялись, дурачились и снова говорили… Наконец Югор задремал в уголке ложа. Грон осторожно взял сына на руки и отнес за занавеси в дальний конец палатки, где было специально устроено маленькое ложе. Когда он вернулся, Толла уже ждала его. Она сидела на ложе нагая, а все масляные лампы, кроме одной, были потушены. Грон подошел. Она протянула руку и, потянув его к себе, усадила на ложе, потом соскользнула на пол и гибким, кошачьим движением прянула в середину отгороженного занавесями пространства. На мгновение замерев, она обдала его жарким взглядом и двинулась вокруг него, слегка пощелкивая пальцами и затянув вполголоса ту низкую, вибрирующую мелодию, которую он впервые услышал на дровяном дворе храма богов Близнецов острова Тамарис. Но в этот раз она звучала совершенно иначе. Теперь ее исполняла не юная девочка, слегка обученная любовным позам и приемам и ничего еще не знающая ни о любви, ни о жизни, ни о страсти, ни о горе, в этот раз ее вела зрелая и искусная женщина, которая с неистовой страстью желала именно этого мужчину. И которая знала, что после долгих лун ожидания и тревоги она наконец-то получила его. Это буквально выплескивалось из каждого звука, и Грон почувствовал, что больше не может сдерживаться, он еще попытался совладать с собой, на мгновение закрыв глаза, но все оказалось напрасным — волосы Толлы хлестнули его по груди, он почувствовал, как вскипела кровь, и, еле сдержав крик, прыгнул к ней… Первый раз это произошло внизу, у ложа, и Толла, подавляя дикий выкрик, как тогда в лесу, вцепилась зубами в землю.
Утром они проснулись от того, что Югор влез на ложе и уселся на ногу отца. И поскольку их ноги и руки были переплетены, то проснулись оба. Грон, счастливо улыбнувшись, посмотрел на сына, вдруг изменился в лице и начал суетливо оглядываться вокруг в поисках покрывала. Поймав лукавый взгляд Толлы, он на мгновение замер и, снова улыбнувшись, сокрушенно покачал головой. Оба не выдержали и расхохотались.
Сразу после завтрака в шатер прибыли Франк, Дорн и остальные командиры Корпуса и войска. После долгого совещания, на котором Грон узнал обо всем, что произошло в Элитии в его отсутствие, ибо элитийцы, деликатно отводя глаза, дали понять, что, по их предположениям, базиллиса с мужем этой ночью явно занималась не обсуждением деловых вопросов, Грон подвел краткий итог:
— Горгос пал, Орден бежал, идем на принца.
На следующее утро они прощались с Гамгором. Поредевший флот уходил на юг, чтобы к исходу луны выйти к побережью в районе Нграмка, где их уже должны были ждать корабли с половинными экипажами. Затем они должны были двинуться вдоль побережья, перехватывая и уничтожая вражеские суда. Поскольку, по рассказам пленных, у принца оставалось еще около трехсот боевых триер, сумевших сбежать к нему изо всех портов Горгоса. После того как Гамгор сжег большую часть своих кораблей при штурме столицы, они несколько осмелели, и надо было не дать этим остаткам некогда могучего флота попортить Им кровь. Остальные силы объединенной армии должны были преодолеть Срединный хребет и двинуться на решающую битву в северные провинции. В том, что это будет страшная битва никто не сомневался. Все, кто хотел сдаться, — уже сделали это не сходя с места. К принцу ушли только желающие драться.
Целую четверть войско приводило себя в порядок, но наконец ярким летним утром армия двинулась вперед. Корпус шел в голове. Сбив сильные заслоны на четырех горных проходах, Корпус, с силами поддержки из почти ста тысяч степняков, которые пока еще не насытились войной, под командой Сиборна стремительно ушел вперед, чтобы снова наводить страх на горгосские города и деревни и лишать горгосских воинов мужества перед решительной схваткой. Грон ехал впереди колесницы Толлы со ставшим уже привычным Багровым глазом Магр на шее. При нем осталась бригада «ночных кошек», один полк «длинных пик» из крепости Горных Барсов и обоз с горючими снарядами для катапульт.
Первые две четверти армия двигалась, почти не встречая сопротивления, и только обгорелые остовы домов и свеженасыпанные могилы напоминали о том, что здесь когда-то жили люди. Степняки свирепствовали вовсю. В этой орде остались только те, кого не прельщала мирная жизнь в покоренном Горгосе, но и не особо манили родные степи. И Грон не видел особых причин их останавливать. Эту землю он обрек на полное разорение еще и потому, что из бесед с Эвером-Хранителем узнал, что сейчас они шли по земле, с которой Орден начал возрождение своего могущества в Ооконе в эту Эпоху. Здесь были построены первые города, заложены первые храмы, и здесь до сих пор было больше всего тайных убежищ Ордена и жреческих школ. Через некоторое время, примерно полторы луны спустя, они натолкнулись на первое серьезное сопротивление. У города Игронк войско догнало Корпус, ставший в осаду. Сиборн, следуя разработанному Гроном плану, не стал окружать город плотным кольцом осады, а просто стал лагерем у стен, и сатрап успел послать весточку принцу. Город был вторым по величине в империи и являлся древней столицей государства, из которого потом вырос Горгос. В городе располагался сильный гарнизон, насчитывающий, по сообщению Сиборна, почти сорок тысяч солдат и не менее чем стопятидесятитысячное ополчение, в составе которого было много жителей ближайших городков и деревень, потерявших все в этой войне. Однако в обороне было и слабое место. У города не было рва. Когда-то давно это была мощная крепость со всем необходимым, чтобы выдержать и сильный штурм, и долгую осаду. Но вот уже несколько столетий никакой враг не мог даже подумать напасть на Горгос, а место у стен разросшегося города стоило дорого, и, чтобы пополнить городскую казну, рвы засыпали, а образовавшиеся земли продали. Сейчас, правда, все дома, прилегающие к крепостным стенам, были сожжены, но выкопать ров горожане не успели, а возможно, и посчитали излишним. И у них были основания для подобной самоуверенности. Несмотря на старость, стены города, в отличие от столичных, по-прежнему находились в прекрасном состоянии, ополчение было хорошо вооружено и обучено, и, кроме того, принц, который, судя по собранной разведчиками Корпуса информации, сумел набрать армию почти в полмиллиона солдат и ополченцев, тоже не мог остаться в стороне и должен был броситься на помощь городу. Иначе, в случае падения города, он потерял бы богатейшую область, без которой снабжение его армии становилось бы проблематичным, да и к тому же почти четвертую часть своих сил.
Армия разбила лагерь под стенами города, на этот раз окружив его плотным кольцом, и неторопливо принялась за осаду. Потому что главным для Грона стало — ждать. Принц не мог не прийти на помощь осужденным, и Грон собирался воспользоваться этим, чтобы выманить его на решающую битву. Спустя четверть всем стало ясно, что он оказался прав. Разведчики доложили, что армия принца ускоренным маршем двигается в сторону Игронка. Элитийские командиры стали бросать нервные взгляды в сторону мощных стен. Ибо кое у кого начали возникать мысли о том, что произойдет, если армия окажется зажатой между двух огней: армией принца с одной стороны и гарнизоном Игронка — с другой. Но в целом в войске царило спокойствие. Люди верили Грону.
Когда гонец принес сообщение, что передовые разъезды принца были уничтожены разведкой Корпуса уже в трех днях пути от города, Грон приказал начать штурм.
Через час после заката артиллерийские расчеты собрали и установили катапульты и подкатили их на расстояние сорока Шагов от городских стен. Это было довольно рискованно, ибо расчеты полевых катапульт имели только пехотные щиты, а этого явно недостаточно против тяжелого крепостного самострела, направленного сверху вниз. Да и попробуй поработать с тяжелым рычагом или воротом для натягивания тетивы, одновременно прикрываясь щитом от вражеских стрел. Но Грону нужна была внезапность, крутая траектория и мобильность.
Как только пришел доклад о том, что установлена и заряжена последняя катапульта, Грон дал приказ начать обстрел. В ночной тиши громко захлопали тетивы, и первые снаряды с самодельным напалмом взмыли над стенами города. Вскоре из города потянулись первые столбы дыма.
За стеной, всполошившись, загудели сигнальные бубны, а по гребню крепостной стены суматошно побежали воины и ополченцы. Но Грон не стал дожидаться, пока гарнизон откроет интенсивный ответный огонь. После десяти залпов катапульты откатились назад и продолжали лупить по городу уже по более пологой траектории.
До рассвета стрельба не прекращалась. Когда поднялось солнце, четверть армии Грона была выстроена в трехстах шагах перед крепостными стенами со штурмовыми лестницами наперевес. Весь день противники в полной готовности простояли друг против друга, причем отряды Грона несколько раз с криками бросались к крепости, но немного погодя быстро откатывались назад, даже не приставив лестниц к стенам. Весь день в городе бушевали пожары, и к вечеру запах гари, царящий внутри кольца стен, уже перехлестывал через них и заставлял бойцов Грона морщить носы и сплевывать. Вечером Грон поднял взгляд к небу, одобрительно посмотрел на низкие тучи, стремительно бегущие по небосклону, и сказал стоящим рядом:
— Что ж, сегодня боги на нашей стороне.
Перед самым закатом отряды Грона развернулись и, стройно шагая, вернулись в лагерь, а вперед снова стали выкатывать катапульты. Их будто нарочно выставляли плотными четырехугольниками недалеко от ворот. Вскоре в лагере ярко загорелись большие костры и послышались громкие разухабистые песни, а катапульты вновь принялись за свою огненно-кровавую работу. И никто на стене не заметил, что место ушедших воинов заняли новые тысячи бойцов с вымазанными сажей лицами и присыпанными пеплом шлемами и умбонами на щитах. А сразу за рядами катапульт выстроилась в боевой порядок полная дивизия «длинных пик». Элитийская армия снова погрузилась в тревожное ожидание.
Все произошло так, как и предполагал Грон. Через два часа после полуночи гарнизон, измученный прошлой бессонной ночью и тяжелым днем и доведенный до отчаяния новыми пожарами, которые щедро возжигали забрасываемые в город напалмовые снаряды катапульт, решился на вылазку. Огромные крепостные ворота медленно отворились, бесшумно поднялась решетка, и наружу хлынули воины. Но в тот же миг в ночной тишине звонко возвысил голос горн, и из-за катапульт грянул топот тысяч копыт, который почти мгновенно был заглушен грозным «Барр-ра!», вылетающим из тысяч глоток. Придя в себя от первого шока, осажденные попытались затворить ворота, но все было напрасно. У самых ворот, прижавшись к стене, ждала своего часа сотня «ночных кошек», переодетая в горгосские доспехи. И когда превратившиеся в испуганную толпу воины гарнизона хлынули внутрь, «ночные кошки» смешались с толпой, быстро завладели воротными створками и ворвались в надвратную камеру, из которой управляли решеткой. Воины, пытавшиеся опустить решетку, были вынуждены бросить это дело и вступить в рукопашную схватку. Но против «ночных кошек» у них не было ни малейшего шанса. И не успел еще последний из находящихся в надвратной камере горгосцев упасть с разрубленным черепом, как по вымощенному камнем проему ворот уже загрохотали копыта «длинных пик». А притаившиеся в темноте штурмовые отряды, молча бросившиеся вперед, как только услышали, что «длинные пики» начали атаку, уже карабкались на стены, оглашая окрестности привычным кличем «За руку Югора!», и исчезали между зубцов, чтобы встретить измученных воинов и ополченцев залпами арбалетов и клинками мечей.
К рассвету город пал. Грон приказал поджечь все, что еще оставалось несгоревшим, и вывести войска.
К исходу дня они отошли на большое плато, начинавшееся милях в двенадцати от сгоревшего Игронка. Здесь Грон собирался дать последнюю в этой войне битву, время которой уже близилось. Принц попался на его приманку, поспешив к обреченному городу, а теперь ему уже поздно было отступать.
Принц подошел к городу на закате следующего дня, так что бойцы Грона успели отдохнуть и почиститься. Принц простоял у города три дня, а утром четвертого развернул войска и двинулся к плато. Наступал судный день.
В это утро над полем битвы стоял туман, и противники увидели друг друга только за час до полудня. Впервые на поле брани должны были сойтись столь огромные армии. Горгосцы чуть уступали числом, так как, несмотря на все потери, элитийцев вместе с Корпусом и степняками было почти шестьсот пятьдесят тысяч, но они сражались на своей земле и знали, что в случае проигрыша у них не останется ничего: ни страны, ни будущего, ни жизни. Так что можно было считать, что силы были почти равны. Воины заполнили плато до отказа, и передовые линии войск протянулись более чем на одиннадцать миль. Грон подумал, что, наверное, ни одна армия ни в том, ни в этом мире никогда не выставляла такие силы в одной битве. Но это действительно была битва народов, и, по-видимому, это понимал каждый воин обеих армий.
Горгосцы подошли на четыреста шагов и остановились. Больше миллиона человек стояли друг против друга, молча бросая на врага яростные взгляды. Грон взмахнул рукой, и семьдесят тысяч степняков, разделенных на несколько десятков отрядов, вылетели из разомкнувшихся рядов элитийской пехоты и, визжа и завывая, бросились в промежуток между армиями. К их седлам были приторочены по два объемистых колчана с двумя сотнями стрел в каждом, и по горгосцам хлестнул жесткий, жалящий ливень. За несколько минут все легковооруженные воины и стрелки из лука были уничтожены, а первые две шеренги тяжеловооруженных легионеров изрядно выбиты стрелами, и принц поспешно дал сигнал к атаке. Степняки, улюлюкая, ушли в снова открывшиеся промежутки, и элитийцы тут же сомкнули строй. Когда до приближающегося горгосского строя оставалось шестьдесят шагов, элитийцы тоже двинулись вперед. За двадцать пять шагов, подравняв шаг, воины первых шеренг вскинули правые руки с зажатыми в них короткими пружинными арбалетами и в упор спустили тетивы, потом перебросили разряженные арбалеты за спину и перешли на бег, на ходу опуская копья. На таком расстоянии арбалетный болт навылет пробивал не только тяжелый пехотный щит, но и прочные бронзовые латы, так что и третий ряд горгосцев, как всегда в армии Горгоса состоявший из наиболее опытных воинов, которые обычно вступали в бой в решающий момент схватки, почти полностью был выбит. А валившиеся на землю воины шеренг, ставших первыми, на плечах которых лежали копья второй и третьей шеренги, смешали строй. Восстановить его воины, сбившие дыхание в начавшейся атаке, уже не успели. В следующее мгновение элитийцы грянули:
— ЗА РУКУ ЮГОРА! — и ударили копьями.
Армии схлестнулись. Теснота стояла такая, что две шеренги горгосцев, насаженные на копья, не могли упасть на землю. И воинам приходилось протискиваться между мертвецами, чтобы дотянуться до врага. Однако через два часа стало ясно, что потери, понесенные первой линией горгосцев в самом начале, оказались роковыми. Их первая линия доживала свои последние минуты. Для судьбы сражения это был решающий момент. Понимал это и принц. И потому он решил ввести в бой свои отборные части, составляющие вторую линию, — армию, с которой он стоял на северной границе, и остатки золотоплечих. Войска второй линии скорым шагом двинулись на помощь первой. Но когда левому флангу оставалось еще пройти почти три сотни шагов, Грон бросил в атаку «длинные пики». Дивизии двинулись на рысях, разворачивая колонны полков под углом к фронту горгосцев. Те невольно замедлили продвижение и стали заворачивать строй, чтобы встретить страшных всадников сплошной стеной копий. Но бойцы Корпуса знали, что все это было напрасно. Во-первых, арбалеты «длинных пик» навылет пробивали горгосские щиты и нагрудные панцири даже с сотни шагов, а во-вторых, последний шанс у горгосцев отнимало то, что длина даже самых больших их копий была почти на локоть меньше длины пик, которые и дали название всадникам Корпуса. А уж когда в дело пойдут длинные, слегка изогнутые мечи, горгосской пехоте останется только выбирать способ, которым проще умереть. Обогнув первые линии обеих армий, сцепившиеся в смертельной схватке, дивизии под углом вошли в промежуток между линиями горгосцев, и, проскочив внутрь горгосского строя почти на три мили, повернули коней, и ударили в лоб. Атака была страшной. Все произошло так, как и предполагалось. Сметя арбалетным залпом и ударом пик первые четыре шеренги, бойцы опрокинули следующие шеренги, ворвались в строй золотоплечих, оставив за спинами обломки пик, на которых зачастую было насажено по два, а кое-где и по три горгосских латника, и устроили страшную резню. Спустя час после начала атаки весь левый фланг горгосцев развалился и постепенно начал превращаться в толпу бегущих. Принц попытался как-то поправить положение, выдвинув на помощь свой последний резерв — ополчение, сформированное из беглецов, покинувших захваченные Гроном провинции Горгоса. Но Грон бросил на преследование бегущих с поля боя степняков, а «длинных пик» развернул навстречу последней надежде принца. Те сражались с яростью обреченных, однако противопоставить выучке «длинных пик» им было нечего. К закату принц окончательно осознал, что сражение проиграно, и все же предпринял отчаянную попытку спасти хотя бы остатки армии, бросив на произвол судьбы жалкие ошметки первой линии и весь левый флаг второй и дав приказ остальным отходить. Но такая масса войск, ввязавшихся в бой просто не могла сразу сдвинуться с места. И Грон, у которого оставалась незадействованной еще почти половина войск второй линии, воспользовался этим и скорым шагом двинул их вперед разворачивая своих воинов напротив правого фланга вражеской армии, под углом к пути отхода. Стоило принцу вывести из боя часть войск, как эти резервные фаланги ударили по ним. Это оказалось последней каплей. С этого момента горгосцы превратились в обезумевшую толпу, а сражение стало напоминать чудовищную бойню, в которой потерявшие разум люди с перекошенными лицами бросались безоружными на выставленные копья, в тщетной попытке найти хоть какую-то лазейку и выбраться из этого ада. А столь же безумные люди другой стороны кололи и рубили все, что только двигалось, ревя пересохшими и осипшими глотками свой ужасающий клич:
— За руку Югора!
Толпы горгосцев метались между все еще сохраняющими строй фалангами элитийцев, напарываясь на острия выставленных копий и падая под ударами секир и мечей, тысячами гибли, стоптанные конями Корпуса или истыканные стрелами степняков. Побоище слегка снизило накал с заходом солнца, но все равно всю ночь ни один воин обеих армий не сомкнул глаз. К утру битва распалась на тысячи спонтанно вспыхивающих схваток, продолжавшихся весь день. И только к исходу следующего дня измученные воины победившей армии наконец смогли вернуться в лагерь. Но и в эту ночь почти никто не сомкнул глаз. Все огромное поле было охвачено многоголосым стоном и криками. Между гор трупов бродили сошедшие с ума и кого-то разыскивали, время от времени оглашая окрестности диким хохотом. И потому утром Грон поднял полумертвую от усталости армию и повел скорым маршем прочь от этого места, ставшего апофеозом смерти. После этой битвы плато, раньше носившее имя Равнины святых из-за того, что когда-то в песчаных пещерах, которых было множество в невысоких холмах, окружавших его с двух сторон, жили отшельники, получило новое имя. Его стали называть Равниной мертвых костей, потому что и само плато, и прилегающие к нему леса и холмы были завалены сотнями тысяч неубранных трупов.
Армия шла почти весь день, и только когда последняя колонна оказалась на расстоянии пятнадцати миль от места сражения и скрылись из виду гигантские тучи воронья, клубящиеся над полем битвы, Грон приказал объявить привал.
В эту ночь спали все. Если бы мертвые могли возвращаться к жизни или кто-то научился бы оживлять мертвецов, то войску горгосцев этой ночью ничего не стоило бы уничтожить всю элитийскую армию. Ибо элитийцы даже не выставили караульных. Но войска горгосцев больше не было. Так был уничтожен Горгос.
На следующее утро в шатер к Грону опять прибыли все военачальники. Грон выслушал о потерях, приказал жрецам вознести хвалу богам и похвалу павшим перед богами и дал четверть на то, чтобы все, кто хотел вернуться и найти тела родных для похорон, могли бы это сделать. Вечером в походном лагере устроили пир, сначала больше похожий на поминки. Слишком страшной была прошедшая битва. Слишком тяжелыми потери. Потому что от элитийской армии осталась едва половина, и только у десятой части не было серьезных ран и увечий. Но мало-помалу то у одного, то у другого костра начал звучать смех, потом послышались песни, и люди стали отходить от дикого напряжения, не отпускавшего их всю последнюю четверть.
Перед закатом Грон вышел из шатра и облокотился на столб коновязи, задумчиво глядя на заходящее солнце. Из шатра раздавался звонкий голосок и смех Югора. Мальчик тоже не мог смеяться первые два дня после битвы, хотя Грон и отправил его подальше от места сражения под охраной сотни «ночных кошек». Франк неслышно подошел сзади и встал рядом.
— Почему ты такой тихий, Грон? — хрипло спросил Франк. — Разве ты не одержал победу в самом величайшем из сражений, которое видела Оокона?
Грон обернулся. У Франка поблескивали глаза. Видно, хлебнул вина со своими командирами или, может, со старыми сослуживцами из «ночных кошек». Грон усмехнулся.
— Ты прав, Франк, вот только моя главная битва, — он вздохнул, — еще впереди. И если я ЕЕ проиграю, ЭТА не будет иметь ровно никакого значения. — С этими словами он повернулся и пошел в палатку, оставив мгновенно протрезвевшего Франка любоваться закатом. Все было верно. Его битва была впереди, и победа в ней, в отличие от прошедшей битвы, зависела только от одного человека. Этим человеком был он сам.
Эвер осторожно спустился по трапу на мраморный причал и остановился, окинув взглядом бухту. Прошло уже больше семи лет с того дня, когда он первый раз ступил на берег Острова. В тот раз он появился на Острове в цепях. Его привезли сюда как преступника, обвиненного в небрежении долгом, и впереди, казалось, была только смерть. А покинул он Остров высшим иерархом Ордена. Хотя, как он теперь понимал, это тоже должна была быть казнь, только с соответствующим антуражем. Эвер двинулся к вырубленному в скале порталу. Где-то там, внутри Острова, был сектор, по праву принадлежащий ему как Хранителю Порядка. И хотя он провел там с перерывами почти целый год, все это время он чувствовал себя в этом месте настолько чужим, что так и не нашел времени убрать вещи старого Хранителя. Да и что он мог в то время? Глупый, растерянный Наблюдатель с захолустного островка, чудом вознесенный на самую вершину власти. Правда, надо сказать, что тот год не прошел даром… Он многому научился здесь, намного большему, чем мог бы научиться за всю жизнь в Тамарисе. Но до сих пор Остров оставался для него чужим. И потому, когда представилась возможность, он без всякого сожаления покинул его. Это произошло пять лет назад.
Эвер вошел в портал и в растерянности остановился. Из большого холла расходились три широких коридора: два вверх и в стороны, а один прямо и вниз. Он смутно помнил, что этот коридор вел во внутреннюю чашу горы, где располагались помещения послушников, сады и начинался спуск в шахту Творца. Боковые коридоры вели в сектора Хранителей и общие помещения. Но он абсолютно не помнил, в какую сторону ему идти. Из левого коридора послышались быстрые шаги, и вскоре показался запыхавшийся посвященный. Подойдя к Эверу, он низко поклонился и заговорил:
— Простите, господин, мы заметили вас, еще когда вы сошли с корабля, но я не сразу понял, что это вы.
Эвер молча кивнул и протянул дорожный мешок. Посвященный легко закинул его за плечи, заставив Эвера в очередной раз остро почувствовать свою физическую немощь, и двинулся вперед, показывая путь.
Пройдя через двери, охраняемые всего одним посвященным, Эвер понял, что его сектор, как и следовало ожидать, находится в плачевном состоянии. Половина дверей в коридоре, по которому они проходили, была распахнута, и за ними темнели пустые кельи. Повсюду лежал толстый слой пыли, стены были грязными, и даже верхние окна Зала Творца были затянуты пылью и паутиной. Двери в Место власти никем не охранялись. А когда удивленный Эвер подошел поближе, то увидел, что они просто заколочены бронзовыми гвоздями. В кабинете на мебели тоже лежал толстый слой пыли, а ящики шкафов и стола были раскрыты и зияли пустотой. Эвер окинул взглядом следы разгрома и спросил у посвященного:
— Кто это сделал?
Тот замялся. Эвер усмехнулся, его по-прежнему считали растерянным и запуганным уродцем. И неведомых непрошеных гостей боялись больше, чем хозяина, вернувшегося в дом, перевернутый вверх дном.
— Я хочу знать, кто еще был в этом кабинете, КРОМЕ Хранителя Закона?
Посвященный оторопело посмотрел на него. Он еще не сказал ни слова, а Хранитель уже назвал имя. Может, он умеет читать мысли? Посвященному было невдомек, что сейчас перед ним стоит не тот перепуганный недомерок, о котором так презрительно говорили в секторе, сходясь на мысли, что Хранители собирались отослать новоиспеченного брата на заклание, но почему-то просчитались и теперь им всем приходится расплачиваться за этот просчет, а человек, узнавший и научившийся очень многому. Тому, для чего некоторым в других условиях не хватает и целой жизни.
— Я задал тебе вопрос.
Посвященный вздрогнул, голос Хранителя был сух и скрипуч. И эта сухость была более выразительна, чем любые гневные ноты в голосе.
— Э-э, посвященный Облион и Хранитель Памяти.
Эвер почувствовал, что у него екнуло сердце. В ведении Хранителя Памяти находилась как обширная библиотека с сотней архивариусов, так и особый архив Хранителей с Книгами Мира всех прочих Эпох. Он еще раз оглядел кабинет. По большому счету ему было глубоко наплевать на то, что все эти люди рылись здесь. В этих ящиках не было ни одной его бумаги. Даже тощую папку с досье «Наблюдателя на Тамарисе, младшего посвященного Эвера» он уничтожил в первый же день. Там не было ничего, чем он мог бы гордиться. Наоборот, эта папка была первым шагом к трезвому взгляду на Орден. Но, по традиции, переступать порог сектора Хранителя другие Хранители и посвященные их вертикали могли только с разрешения Хранителя, владеющего сектором. И столь дерзкое попрание его прав давало прекрасный повод для визита. Эвер снова обратился к посвященному:
— Как твое имя?
— Эмерон.
— Ты рассчитывал с налета получить место секретаря? — полюбопытствовал Эвер.
Посвященный густо покраснел. Эвер несколько мгновений упивался его смущением, потом продолжил снисходительным тоном:
— Я не буду говорить, что это невозможно в принципе, но… тебе придется постараться.
Эмерон пошел пятнами и забормотал:
— Я… господин… тут никого… и я думал…
— Ладно, успокойся, — прервал его Эвер, — я же сказал, что это возможно. Сколько людей в нашем секторе?
Эмерон втянул в себя воздух и, на мгновение задержав дыхание, чтобы унять дрожь, выдохнул:
— Семь.
Эвер удивленно вскинул брови. С прошлого раза он помнал цифру сто пятьдесят. Эмерон виновато скукожился и пробормотал:
— Когда сектор без Хранителя…
Эвер тихо вздохнул. Все опять шло как всегда. Он влез в абсолютное дерьмо.
— А почему пропустили посвященного Облиона? Эмерон виновато дернул головой:
— Он был доверенным лицом Хранителя Закона, а сейчас — секретарь Хранителя Памяти. Они пришли вместе.
Эвер удивленно покачал головой. Чудные дела творятся на Острове.
На следующий день он решил посетить Хранителя Мудрости. Ему надо было посмотреть, что он из себя представляет. Но больше всего его интересовал посвященный Облион. Утром он послал одного из оставшихся у него посвященных к Хранителю Памяти с просьбой об аудиенции, а сам с помощью Эмерона занялся подгонкой мантии и плаща. В прошлый раз на него просто натянули одеяние старого Хранителя, сделав из него скорее символ его нового сана, чем соответствующее облачение. А потом он как-то стеснялся его носить. К полудню все было готово. Посланный посвященный вернулся с известием, что Хранитель Памяти ждет его к обеду. И в два часа пополудни Эвер в сопровождении Эмерона уже стоял перед высокой резной дверью, за которой начинался сектор Хранителя Памяти.
Двери отворились, и Эвер с торжественно-невозмутимым лицом вошел. Отличия начались сразу же. Во-первых, дверь охраняли шестеро посвященных. Коридоры сектора были тщательно вымыты, а двери келий плотно закрыты. И хотя на протяжении всего пути им не попалось ни одной живой души, по всему чувствовалось, что в этом секторе кипит жизнь. Где-то в ответвлениях Эверу слышался многоголосый шум, а однажды ему даже показалось, что он слышит женский смех. Послушание на Острове проходили только избранные. Как правило, это были дети властителей и влиятельных людей со всей Ооконы, хотя горгосцев среди них всегда было подавляющее большинство. Естественно, что среди них были и женщины, которым, кроме прочего, преподавали и любовные техники, используемые гетерами разных народов. Ибо посвященная Ордена должна была уметь защитить интересы Ордена любыми способами. И грешно было упускать возможности, предоставленные женщинам самой природой. А потому в свободное от учебы время женщины-послушницы имели возможность освобождаться от обязательной работы в садах и на уборке помещений, для того чтобы совершенствовать свое искусство. Чем они часто и пользовались. Как, впрочем, и их многоопытные наставницы.
Наконец они миновали величественный Зал Творца, пребывающий в идеальном порядке, и ступили во внутренний холл, где взору Эвера предстал Хранитель Памяти.
Обед проходил в его личной столовой. Пока Хранители неспешно насыщались, обмениваясь любезно-настороженными взглядами, а их секретари, роль которого при Эвере выполнял Эмерон, шустро прислуживали за столом, Эвер исподтишка рассматривал секретаря Хранителя Памяти. Этот Облион был достаточно молод. В случае с Эмероном молодость была объяснима. У Эвера просто не было возможности особо выбирать. Всех остальных посвященных, которые находились в его распоряжении, отличала крайняя лень. И только этому можно было приписать то, что они в конце концов не разбежались из его сектора. Хотя всем было ясно, что при столь долго отсутствующем Хранителе ни один посвященный не может рассчитывать на сколько-нибудь серьезное продвижение. Но то, что заинтересовавший его молодой человек успел побывать секретарем уже у двух Хранителей, которые, как Эвер знал, сильно недолюбливали друг друга, говорило о его незаурядной одаренности или потрясающей пронырливости. А возможно, о том и другом вместе взятом.
Наконец оба Хранителя насытились, и двое посвященных внесли десерт, представлявший собой засахаренные фрукты. Это послужило знаком к началу беседы. Хранитель Памяти поерзал в кресле, устраиваясь поудобнее, и светским тоном задал вопрос:
— Как вы нашли свой сектор, уважаемый брат Хранитель? Эвер потерянно развел руками:
— Могу сказать, что там неплохие стены.
Эта шутка вызвала сдержанный смешок Хранителя, а глаза Облиона, невозмутимо стоящего за спинкой кресла, ярко блеснули. Эвер воспользовался некоторым изменением общей атмосферы и решил немного подольститься:
— Мне бы хотелось, уважаемый брат Хранитель, затруднить вас одной просьбой.
Хранитель Памяти мгновенно насторожился, и в глазах Облиона также возникло напряжение.
— Со всем вниманием выслушаю вас — Судя по голосу, Хранитель Памяти предположил, что Эвер рискнет потребовать документы старого Хранителя. Эвер мило улыбнулся:
— Я не особенно опытен в местных делах. А поскольку сейчас у меня практически нет верных людей, которые могли бы мне посоветовать что-то дельное, мне бы хотелось иметь возможность затруднять вас вопросами в тех случаях, когда мне будет необходим добрый совет.
Хранитель Памяти бросил несколько обескураженный взгляд на своего секретаря, но тут же взял себя в руки и расплылся в любезной улыбке:
— С большим удовольствием. — Протянув руку, бросил в рот небольшой засахаренный лимон и, прожевав, спросил: — Вы хотите что-то узнать прямо сейчас?
Эвер смущенно улыбнулся:
— Вопросов много. Как вы знаете, я был посвящен в сан при… определенных обстоятельствах. И я воспринял это посвящение как некий аванс, который необходимо было с благодарностью вернуть тяжким трудом на просторах Ооконы… Так что в жизни Острова я абсолютный профан.
Хранитель Памяти задумчиво кивнул:
— Что ж, в таком случае я предлагаю вам временно принять в свой сектор несколько моих посвященных. Вы всегда можете проконсультироваться с ними по любому бытовому или хозяйственному вопросу. И к тому же они смогут помочь вам набрать служителей из числа старших послушников, если, — тут он улыбнулся, стараясь всем своим видом показать, насколько абсурдной он считает свою следующую мысль, — вы, конечно, не собираетесь заняться этим сами.
Эвер улыбнулся:
— Ну что вы, всецело полагаюсь на ваших людей. — И он делано грустно вздохнул. Столь серьезная уступка, по существу, просто позволяла Хранителю Памяти увеличить официально зарегистрированное число своих людей и взять под контроль его сектор и заслуживала того, чтобы стребовать маленькую подачку. — Я слишком устал, чтобы вникать во всю эту чепуху. — Он мило улыбнулся и несколько ленивым тоном попросил: — Если бы вы были столь любезны и позволили мне с моим секретарем несколько дней поработать в Больших архивах… Хочется отвлечься от настоящего.
Хранитель Памяти, глаза которого алчно загорелись, едва он услышал согласие Эвера на его предложение, довольно кивнул головой:
— О, вне всякого сомнения.
Эвер заметил, что глаза Облиона, оставшегося почти невозмутимым при известии, так обрадовавшем его патрона, на этот раз снова блеснули. Однако он, повинуясь жесту Хранителя Памяти, молча шагнул к шкафу и подал тому бумагу и перо с чернильницей. Хранитель Памяти размашисто написал несколько строк и передал лист Эверу:
— Вот пропуск для вашего секретаря. Вас, брат Хранитель, естественно, пропустят без всяких вопросов.
Эвер благодарно кивнул и спрятал бумагу. Они мило беседовали еще около получаса, а потом Эвер откланялся, получив заверения, что посвященные, которых Хранитель Памяти отберет ему в помощь, прибудут завтра к полудню.
Когда за Хранителем Порядка закрылась дверь, Хранитель Памяти не выдержал и расхохотался:
— Что за тупица! Он только что вручил мне свою жизнь и не заметил этого.
Облион задумчиво покачал головой:
— Не знаю, господин. Мой прежний хозяин считал его глупцом, Хранитель Власти тоже, и, как я слышал, его предшественник в этом сане как-то произнес, что Измененному повезло появиться в приделе самого тупого и бесполезного посвященного в его вертикали, но… Все они мертвы, а он жив. И это автоматически делает бессмысленными все их аргументы.
Хранитель Памяти посмотрел на своего секретаря и в раздумье отвел глаза:
— Он не производит впечатления опасного противника. Облион усмехнулся:
— Вы произнесли правильное слово, Ваше величие, — «впечатление». — Он задумчиво потер лоб. — Зачем ему нужен доступ к архивам для своего секретаря? Этот дюжий тупица, по-моему, не способен даже читать нормально.
Когда Эвер шел по коридору, Эмерон прямо подпрыгивал от возбуждения, стараясь каким-то образом привлечь внимание Эвера и не решаясь заговорить. Потому что столь вопиющее нарушение субординации, замеченное кем-то посторонним, могло совсем уронить престиж Хранителя Порядка. К тому же хотя сегодняшний разговор и заставил его засомневаться в умственных способностях своего патрона, но первая встреча, во время которой тот сумел столь четко поставить его на место, еще не изгладилась из памяти. Однако стоило дверям, преграждающим вход в сектор, захлопнуться за его спиной, как Эмерона прорвало:
— Господин, что вы наделали?!
Эвер резко развернулся и воткнул в Эмерона такой взгляд, что тот попятился, а привратник, заперший двери и повернувшийся к ним, любопытно сверкая глазами, отшатнулся. Несколько секунд Хранитель смотрел на посвященного, а когда отвел взгляд, Эмерона била крупная дрожь. Посвященный у дверей принялся торопливо кланяться. Эвер, бросив через плечо:
— Иди за мной, — двинулся в свой кабинет.
За время, прошедшее с момента появления Хранителя Порядка в своем секторе, кабинет постепенно обрел обжитой вид. Эвер вошел и, усевшись в кресло, уставил на съежившегося Эмерона презрительный взгляд.
— Ты можешь считать меня настолько тупым, чтобы не понимать, что Хранитель Памяти мгновенно нашпигует мой сектор своими людьми. Но если ты еще раз попытаешься публично или наедине выразить свое несогласие с моими действиями — ты кончишь плохо…
Эвер со спокойным интересом рассматривал скорчившуюся фигуру, но тут в его памяти возникла одна встреча, произошедшая много лет назад недалеко от Роула, и он представил на месте туши Эмерона маленькую фигурку, подобным же образом перекосившуюся от страха, и сразу отвел глаза. Эвер устало махнул рукой и проворчал:
— Ладно, иди. Завтра быть у меня за пять часов до полудня. Надо многое сделать до прибытия людей Хранителя Памяти и, — он усмехнулся какой-то своей мысли, — приготовь сотню больших кожаных мешков. Они мне скоро понадобятся.
Следующую луну Эвер старался активно оправдать сложившееся у Хранителя Памяти представление о себе как о крайне недалекой личности. Тот, по-видимому, что-то заподозрил, поскольку на следующий день после разговора вместе с остальными посвященными, присланными Хранителем Памяти, появился и Облион. Он пробыл в секторе Хранителя Порядка две четверти, ежедневно появляясь в кабинете Эвера и суя свой нос куда только было возможно. В первый же день, когда Эвер, сопровождаемый Эмероном, несущим огромный мешок, направился к выходу из сектора, Облион ужом ввернулся между посвященным и Хранителем, будто ненароком нажал на мешок в нескольких местах и вкрадчиво произнес:
— Будете ли вы беседовать с кандидатами, Ваше величие? Эвер повернул к нему лицо, на котором в рекомендуемых дозах играли отражения расслабленности, интереса и скуки, и небрежно заявил:
— Конечно, друг мой, но не со всеми. Так что пока постарайтесь обойтись без меня и… Друг мой, подберите, пожалуйста, приличного повара. В своих нескончаемых путешествиях я успел испортить желудок, так что хороший повар для меня очень важен.
Вечером, когда они вернулись в сектор, первым, кто выскочил им навстречу, также был Облион. Он, уже почти не скрываясь, ощупал мешок и, низко поклонившись, заговорил:
— Ваше величие, я нашел вам прекрасного повара. До того как попасть в нижние уровни, он обслуживал самого Хранителя Власти.
Эвер растроганно закивал:
— Конечно, конечно, я так вам благодарен. — Он расплылся в улыбке и воодушевленно поинтересовался: — Он уже приготовил что-нибудь? Я жутко проголодался.
Следующие несколько дней Эвер исправно приходил в архивы и, дождавшись, когда Эмерон достанет из объемистого мешка огромные подушки и теплый плед, усаживался на скамейку и, обложившись книгами, увлеченно листал толстые тома, которые Эмерон, обливаясь потом, бегом таскал ему с полок. Работающие в архиве посвященные первое время с улыбкой поглядывали на маленького Хранителя, почти по макушку утопавшего в огромных подушках, но потом привыкли и уже не обращали на него особого внимания.
Так прошло две четверти. А в начале третьей его посетил с визитом сам Хранитель Памяти. За обедом Эвер с великолепным апломбом предлагал Хранителю Памяти самые изысканные блюда и хвастался результатами своих архивных изысканий, которые могли бы показаться чем-то значимым только абсолютному тупице. Его гость сначала забавлялся исподтишка, потом более свободно, пока наконец не рассмеялся в голос, бросив на прислуживающего за столом Облиона красноречивый взгляд. Тут Эвер скорчил скорбную мину и со вздохом проговорил:
— Жаль, что низшим посвященным запрещен доступ в архивы Совета Хранителей, я бы хотел поработать и там, но… — Он развел руками и бросил тоскливый взгляд на лежащий у двери кожаный мешок, с демонстративно торчащими из него подушками. Хранитель Памяти добродушно махнул рукой:
— Не беспокойтесь, брат Хранитель. Это не настолько сложный вопрос, чтобы его нельзя было решить. — Он перевел взгляд на своего секретаря, но Облион равнодушно отвел глаза и подал хозяину письменные принадлежности.
На следующее утро Эвер с замирающим сердцем подошел к огромному порталу в центре Большого храма и с бесстрастным видом подал Эмерону, который, потея от благоговения или страха, протянул старшему среди стражей-посвященных разрешение Хранителя Памяти. Страж взял бумагу, прочитал, нахмурился, жестом приказал развязать мешок и, недоуменно окинув взглядом подушки и плед, молча кивнул остальным стражам. Огромные двери поползли в стороны, и Эвер шагнул вперед. Они вступили в портал, которым начиналась шахта Творца. Ибо архив Совета Хранителей находился именно здесь. И именно в этом архиве хранились все Книги Мира прошлых Эпох.
До того, чтобы Эвер окончательно предал Орден, оставался один шаг.
Остатки горгосского флота были рассеяны в скоротечной битве у островов Драгга. В общем-то сражения как такового не было. Грон с эскадрой в сто двадцать кораблей, то есть всем, что смогли дать верфи Герлена за несколько летних лун, двигался в сторону Ибарского пролива. За время, прошедшее с того момента, как эскадра начала утюжить западное побережье Горгоса, Гамгору удалось разыскать и потопить едва полсотни триер принца. Остальные как сквозь землю провалились.
Пройдя западную оконечность полуострова, эскадра Грона по широкой дуге двинулась в обход архипелага Драгга, как вдруг с головной пятерки передали сигнал: «Вижу врага». Грон тут же развернул эскадру и тремя колоннами двинулся в проливы между островами.
Горгосцы расположились на ночлег и вытащили триеры на берег. Поэтому, когда корабли Грона подошли на дистанцию выстрела из катапульт и открыли стрельбу зажигательными снарядами, триеры, поставленные почти вплотную, начали вспыхивать пачками. Но некоторым экипажам, расположившимся чуть в стороне от основной массы, удалось стащить свои корабли в воду, и около шести десятков триер попытались вразнобой пойти на прорыв. Казалось, ночь давала им для этого неплохие шансы, но униремы Корпуса уже собаку съели на ночной охоте. Так что уйти удалось, дай бог, трем-четырем. Из допроса нескольких пленников Грон узнал, что горгосский флот двигался к Острову. Услышав об этом, он усмехнулся. Вряд ли Хранители позволили бы высадиться на Остров такому количеству лишних ртов. Так что при любом раскладе этих людей, скорее всего, ждала гибель. Тем более что все триеры были забиты людьми под завязку, даже на веслах сидели беженцы, а не рабы. И потому Грон решил не высаживать десант на эти скалистые острова, покрытые тощим, колючим кустарником, а предоставить горгосцам возможность самим перебить друг друга, когда их скудные запасы пищи подойдут к концу. Он уже устал от войны, от крови, от трупов, но сильнее всего от ожидания ГЛАВНОЙ битвы.
Эскадра шла к Острову чуть меньше луны. Ветер все время был попутным, и большую часть пути они преодолели на парусах. Но когда, по расчетам Грона, до Острова оставалось идти еще около четверти, он приказал опустить паруса и завалить мачты на униремах. А диремам, мачты которых были закреплены намертво, держаться не менее чем в часе пути от строя унирем.
Так они шли еще почти четверть. И однажды, на рассвете, с передовой пятерки передали сигнал: «Вижу землю».
Грон остановил флот и приказал униремам оттянуться назад а сам на небольшой лодке поплыл вперед, прихватив свою самую сильную подзорную трубу. Дойдя до места, с которого был подан сигнал передовой пятеркой, он приказал гребцам прекратить грести и выпрямился во весь рост. Лодку подняло на волне, он вскинул трубу и у самого горизонта разглядел едва видимую за гребнями волн характерную вершину с двумя горбами, до сих пор известную ему только по рассказам. Он сложил трубу. Они нашли Остров, и теперь начиналось самое главное.
В это утро Эвер встал, как обычно, рано. Еще четверть назад он закончил извлекать из каменных сундуков Книги Мира, и все они в кожаных мешках были сложены в одном из пустовавших помещений первого уровня, недалеко от нижней галереи. Он не рискнул приносить их в свой сектор, кишащий шпионами Хранителя Памяти, как шкура бродячей собаки блохами. И продолжал по инерции таскать книги и свитки, показавшиеся ему наиболее ценными. Архив Совета Хранителей был не так уж и велик, но Эвер прекрасно понимал, что весь его он вытащить не в состоянии. Трижды их чуть не ловили, когда особо ретивые стражи Большого храма наезжали на Эмерона, требуя открыть мешок. Эвер сразу же начинал скандалить, и в конце концов стражи уступали. Но каждый раз, свернув за угол, они с Эмероном прислонялись к прохладной каменной стене и, сбросив маску оскорбленной невинности, утирали выступивший пот. Эмерон предполагал, что его Хранитель, совершая это преступление, преследует какие-то свои, личные цели. И, подумав, рассудил, что, раз уж Хранитель Порядка ради достижения этой цели вручил свою жизнь и свободу в руки другого Хранителя, значит, дело того стоит. А потому решил помалкивать и помогать своему Хранителю по мере возможности во всех его делах. И вот сегодня они собирались в очередной раз посетить архив Совета Хранителей и украсть очередную порцию книг. Но все вышло по-другому. Через три часа после рассвета Остров всколыхнуло известие о чужом флоте, подходившем с востока. Большинство посвященных восприняло это известие спокойно, по крайней мере внешне, но у Эвера засосало под ложечкой. Он знал, что это шел Грон. Около часа он сумрачно бродил по кабинету, представляя, как корабли Грона разваливаются на части под ударами водяных вихрей Стражей, как гибнет флот, как потом обнаруживается пропажа книг и его приговаривают к мучительной казни… Но затем взял себя в руки и решил, что Грон не может кинуться к гибели, не имея, как у бродячих акробатов Горгоса, какого-то трюка в рукаве. Грон должен быть уверен, что преодолеет Линию Стражей. Иначе его флот не подходил бы сейчас к Острову.
В полдень прибежал посыльный и передал срочный вызов на Совет Хранителей. Эвер облачился в свою одежду и отправился к Храму Творца.
Все Хранители уже были на своих местах. Стоило ему появиться в Зале Совета и, на мгновение остановившись и склонив голову в учтивом поклоне, направиться на свое место, как его остановил голос Хранителя Мудрости:
— Брат Хранитель, нам нужен ваш совет.
Эвер остановился, не доходя до своего кресла, и развернулся в сторону говорившего:
— Я готов поделиться всем, что знаю, брат Хранитель. Хранитель Мудрости нервно заговорил:
— Беженцы, которые прибыли на Остров пять лун назад, и некоторые посвященные, не так давно вернувшиеся из Ооконы, узнали корабли. Это флот Измененного. А всем известно, что никто не знает Измененного лучше вас. Я, конечно, понимаю, что ни один вражеский корабль не пересечет Линию Стражей, но этот Измененный уже столько раз совершал то, что нам казалось невозможным, что…
Эвер постоял на ступенях, ведущих к его месту, потом не торопясь поднялся и уселся в кресло.
— Я не могу быть уверенным, но… Вполне возможно, что Измененный знает, как преодолеть Линию Стражей. — Он сделал паузу. — И в этом случае я советовал бы постараться не раздражать его.
— То есть? — изумился Хранитель Поколений. — Сдаться? Хранитель Порядка сделал неопределенный жест рукой:
— Я бы назвал это попыткой компромисса.
В зале повисла напряженная тишина. Потом вновь раздался голос Хранителя Мудрости:
— Что вы подразумеваете под выражением — не раздражать? Эвер на мгновение задумался, затем осторожно ответил:
— Не препятствовать ему.
Тут же снова раздался голос Хранителя Поколений:
— Это что же, усмирить Стражей?
Эвер пожал плечами. Это движение породило бурю гневных выкриков. Хранители колотили кулаками по подлокотникам кресел, били сандалиями об пол, но этот шум прорезал громкий голос Хранителя Памяти:
— Скажите, брат Хранитель, а как в этом случае, по вашему мнению, поступит Измененный?
Эвер, спокойно перенесший весь этот взрыв, снова пожал плечами:
— Не знаю. Возможно, он уничтожит всех, даже птиц в наших садах, но, быть может, нам удастся как-то договориться. Особенно если он встретится с Творцом.
Хранитель Мудрости поспешно прервал готовую вновь разразиться бурю вопросом:
— Так что же мы выиграем, если отдадим себя в его руки? Эвер печально вздохнул:
— Я уверен в одном — если мы этого не сделаем, а он преодолеет Линию Стражей, то у нас останется только первый вариант.
В наступившей после этого заявления тишине особенно громко прозвучал презрительный голос Хранителя Памяти:
— Если наш добрый брат струсил, то, может быть, нам стоит подумать о том, чтобы отдать сан Хранителя Порядка более достойному?
Эвер вскочил на ноги и яростно произнес:
— Никто не смеет обвинять в трусости меня, того, кто не раз встречался с Измененным и лицом к лицу, и сила к силе. А чтобы у братьев Хранителей не было в этом сомнений, я готов первым встретить Измененного у входного портала, если он преодолеет Линию Стражей. Вернее, — тут он саркастически усмехнулся, — КОГДА он это сделает.
В этот миг под ногами Хранителей мелко задрожал пол. Это означало, что отныне все дискуссии стали бессмысленными. Стражи начали свою работу.
Диремы шли первой линией. Грон не знал, насколько эффективным окажется его план, а диремы были больше и потому гораздо устойчивее унирем.
На закате прошлого дня восемь лодок с ныряльщиками, скрываясь в ночной темени и прячась за гребнями волн, подгребли к линии, за которой высокая морская волна переходила в мелкую зыбь, и ныряльщики, зажав ногами заряды с толом, изготовленные Сайторном по чертежам Грона, ушли в глубину.
Они ныряли всю ночь, а за три часа до рассвета на дне, около странных каменных пирамидок, кольцом охватывающих остров, было установлено сорок три мощных заряда, из которых уже на дне были осторожно извлечены предохранительные штыри.
И вот теперь корабли шли к Острову, а Грон гадал, достаточно ли будет мощности взрыва нескольких десятков килограммов тротила для того, чтобы вывести из строя Стражей. Он абсолютно не представлял их конструкцию и принцип действия, но придумать ничего более эффективного не смог. Оставалось надеяться, что устройства, расположенные на глубине и потому почти никогда не подвергающиеся воздействию бурь, частенько бушующих на поверхности, будут иметь недостаточный запас прочности, чтобы без последствий выдержать подрыв столь мощного сосредоточенного заряда. Вариант с захватом жреца-лоцмана не подходил, потому что лоцман мог провести только один корабль. Вдобавок его люди развязали языки нескольким капитанам, которые ходили на Остров, и оказалось, что некоторые корабли гибли, несмотря на присутствие на борту магических жезлов. Так что приходилось рисковать. И еще он опасался того, что Хранители приведут в действие Стражей в момент, когда его корабли будут проходить эту линию. На зарядах были установлены маятниковые взрыватели, срабатывающие при изменении положения заряда, и в таком случае заряды сработали бы как добрые донные морские мины, потопив собственные корабли.
Но все обошлось. Когда до Линии Стражей оставалось еще около трехсот локтей, поверхность моря вспучилась и забурлила, но тут же вверх взметнулись столбы воды вперемешку с песком и обломками камня и спустя несколько мгновений рухнули обратно, подняв стену брызг. Грон взмахнул рукой, и «Росомаха» за три гребка набрала атакующий темп. И в скором времени Грон с облегчением заметил, что Линии Стражей больше нет. Там, где раньше начиналась легкая зыбь, теперь на берег набегали волны. Еще несколько десятков гребков, и корабли ворвались в бухту Острова.
Эвер стоял в проеме портала и напряженно смотрел, как боевые диремы, задрав носы, выползают на песок, а с вознесенных бортов спрыгивают бойцы в кольчугах и с обнаженными мечами в руках. Больше всего он опасался, что первым до него доберется не сам Грон и его походя прирежут в пылу предстоящей кровавой оргии. Однако бойцы никуда не бежали, а выстроились в линию, вскинув арбалеты и внимательно ощупывая глазами каждую пядь высящихся перед ними скал. Некоторое время ничего не происходило, затем из-за носа диремы, первой ворвавшейся в бухту, показалась странная процессия. Впереди, в сомкнутом строю, двигалось около полусотни бойцов со взведенными арбалетами в руках, а следом за ними двадцать дюжих бойцов без оружия, но в кольчугах, волокли громоздкую платформу трех локтей в высоту, пяти в ширину и не менее восьми в длину на которой был установлен высокий трон. На троне восседал Грон.
Когда процессия подошла к Эверу, Грон сделал знак остановиться и, соскочив с платформы, шагнул к Хранителю Порядка:
— Ты сделал то, что я просил, Эвер с Тамариса? Эвер кивнул:
— Да.
Грон повернулся в сторону кораблей и махнул рукой. От массы воинов, выстроившихся рядом со своими кораблями, отделились около сотни бойцов и бросились к Грону. Грон снова обернулся к Эверу:
— Покажешь.
Эвер в свою очередь поднял руку и поманил Эмерона, который, потея от страха, торчал в боковом коридоре.
— Покажет он, а я должен передать твои требования Совету Хранителей.
Грон пристально посмотрел на Эвера и сказал:
— Хорошо, передай, что я требую встречи с Творцом, и сразу уходи на корабли. Тебя не тронут. Кстати, если поблизости есть еще какие-нибудь архивы — то их тоже надо забрать с собой.
Эвер повернулся к Эмерону:
— Тоже покажешь, — после чего развернулся и скрылся в центральном коридоре.
К Грону подошел Сайторн. Заглянув ему в глаза, он тихо произнес:
— Ты здесь, Грон, и ты готов к своей последней битве. Я выполнил твою волю. Разве я не заслуживаю награды?
Грон помолчал, потом, медленно выговаривая слова, произнес:
— А мы не можем перенести этот разговор на более позднее время?
Сайторн решительно мотнул головой:
— Нет, позже ты не сможешь дать мне того, что я хочу. Грон удивленно, осторожно спросил:
— Чего же ты хочешь?
Сайторн отступил на шаг и коснулся ладонью массивного основания трона:
— Я хочу сделать ЭТО сам. Грон широко распахнул глаза:
— Ты понимаешь, чего ты просишь?
Сайторн горько улыбнулся и кивнул. Некоторое время они смотрели друг другу в глаза, затем Грон чуть отвернулся и глухо произнес:
— Хорошо, мы сделаем это вместе.
— Нет! — Сайторн шагнул вперед и, схватив Грона за подбородок, развернул его лицо к себе. — Нет, это сделаю я один.
Они снова несколько мгновений мерялись взглядами, и Грон опять не выдержал и первым отвел глаза, а Сайторн тихо добавил:
— Ты сам говорил, что не уверен в успехе. Так что, если ничего не получится в этот раз, у тебя будет возможность на еще одну попытку.
Грон неуклюже кивнул и с усилием выговорил:
— Ты должен будешь дать время кораблям отойти от Острова.
Сайторн счастливо улыбнулся, будто только что получил самый большой подарок в своей жизни. А может, так оно и было.
Через час они стояли перед огромной двустворчатой дверью или, скорее, воротами. И Грон чувствовал, как его невольно охватывает трепет. Впервые ему предстояло увидеть НЕЧТО, которое, по существу, являлось богом этого мира. Он верил и не верил в то, что сейчас с ним происходило. Его, которого на протяжении всей прошлой жизни приучали к мысли, что Бога нет и быть не может, ожидала встреча с этим существом. Створки двери медленно поплыли в стороны, и Грон с Хранителями, державшими в руках ритуальные магические жезлы, двинулся вперед. Следом шагали бойцы.
Они оказались в огромном чертоге, потолок которого терялся в сумраке. Единственным источником света в чертоге оказалось огромное отверстие шахты, почти сорока локтей в диаметре, зиявшее в самом центре и озарявшее все вокруг бегающим кроваво-красным светом. Грон поднесли вплотную к отверстию шахты и поставили почти на край. Грон обошел шахту по периметру, время от времени заглядывая внутрь. Подойдя к трону, он, презрительно скривившись, спросил Хранителя Творца:
— И это все?
Хранитель Творца величественно покачал головой и молвил:
— Творец спит. — Он взмахнул рукой в сторону жерла шахты и пригласил: — Братья Хранители!
Хранители выстроились по краю жерла и, вскинув жезлы зажмурили глаза, затянув какую-то заунывную песню. Долго ничего не происходило. Затем свечение шахты стало разгораться все ярче, ярче, а потом раздался рокочущий грохот и почти сразу за ним гулкий удар, опаливший лица людей волной горячего воздуха. И над жерлом шахты вспыхнуло гигантское огненное облако, свет которого больно резанул глаза. Затем свет слегка попритух и послышался ликующий голос Хранителя Творца:
— Он пришел!
Колышущееся облако, принявшее форму, немного напоминающую человеческий череп, неподвижно висело над шахтой, и все присутствующие благоговейно и испуганно рассматривали это величественное зрелище. Но вдруг раздался треск, и по подернутой рябью поверхности этого исполинского облака пошли змеистые искры, похожие на маленькие молнии. И на обращенной к зрителям стороне появились два ярких пятна, издали напоминающие глаза. Творец проснулся. Люди с трепетом смотрели на бога, а потом раздались крики боли. Хранитель Творца выпрямился и торжествующе глянул в искаженное болью лицо Измененного. Он знал, что по всему Острову бойцы Измененного падали на землю с перекошенными в крике ртами. Потому что все железо, находящееся сейчас на Острове, в одно мгновение раскалилось. Так происходило всегда, когда просыпался Творец. Он не любил железа. Хранитель Творца со злорадством смотрел на Измененного, который находился ближе всех к Творцу. Он знал, что Измененный испытывает невероятную боль. Проснувшись, Творец первым делом устремляется в сознание ближайшего к нему человеческого существа, и, когда это происходит, их сознание становится единым. А затем довольно быстро этот человек как бы высасывается Творцом, его личность и сознание растворяются в океане невыносимой боли. И лишь стоящий вторым мог получить шанс обратиться к Творцу, униженно молить его откликнуться на просьбу его слуг и рабов и получить ответ. Да и то, только если он прошел долгое специальное обучение. Вертикаль Хранителя Творца была самой куцей в Ордене. Но каждый, кто в нее входил, был для Ордена намного важнее, чем даже дюжина посвященных самого высокого ранга.
Хранитель Творца криво усмехнулся и шагнул вперед. Что же, на этот раз его проводником к Творцу станет сам Измененный. Еще никогда ни один Измененный не заходил так далеко, что становился в силах бросить вызов самому Творцу. И если ЭТОТ все-таки сумел сделать такое, пусть теперь пеняет на себя. Но не успел Хранитель протянуть руку к скрюченному в страшной судороге телу и коснуться головы Измененного, чтобы замкнуть цепь, как вдруг тот пошевелился и, сунув руку за пазуху, вытащил какой-то предмет и швырнул его в живое пламя Творца. Миг спустя огромный чертог потряс удар. Это вздрогнул Творец. Металл почти мгновенно остыл, а странная пляска искр на поверхности Творца вдруг стала дерганой и сумбурной. Хранитель Творца с ужасом смотрел, как вокруг предмета, брошенного Измененным, заструились нервные огненные вихри, похожие на воронки, какие образуются, когда воду втягивает в небольшое отверстие. Как будто этот предмет втягивал в себя пламя, составляющее тело Творца. Не более секунды все находилось в шатком равновесии. Творец пыхнул жаром, и чудовищное облако отпрянуло назад и втянулось в огромный проем шахты.
В чертоге стояла звенящая тишина, а потом раздался безумный смех Измененного. Хранитель Творца вздрогнул. На мгновение он уверился, что Творец все-таки выпил душу Измененного и сейчас перед ними находилась просто лишенная разума оболочка. Но смех Измененного был каким-то горько-осмысленным. Несколько мгновений он хохотал, рухнув на трон и вцепившись в подлокотники, пока не закашлялся. Отдышавшись, Измененный обвел их горящим взглядом и как-то истерично произнес: — Хранители! Знаете, КОМУ вы служили? — Он снова захохотал. — Господи! Никогда не думал, что это может быть ТАК! — Он стиснул кулаки и заговорил какими-то непонятными словами: — Столько тысячелетий, столько жизней, а в конце концов оказалось, что виноват в этом… автоматический мойщик пробирок. Вырастить культуру, рассмотреть ее на предметном стекле, потом вылить все в канализацию, помыть пробирочку и засеять заново, и так раз за разом десятки тысяч лет… — Он судорожно всхлипнул и замолк. Бойцы озадаченно переглядывались, они еще никогда не видели Великого Грона таким. Наконец он вскинул голову и так глянул на Хранителей, что им захотелось вжаться в стену и сделаться неотличимыми от камня. Грон с трудом поднялся с трона и, тяжело ступая, подошел к Шахте. Некоторое время он смотрел туда, потом поднял тот предмет, что швырнул в Творца, и задумчиво оглядел его. Хранитель Мудрости ахнул и сдавленно спросил:
— Откуда у тебя Обманный камень? Измененный горько усмехнулся в ответ:
— Когда-то вы пытались убить меня с его помощью. Много лет назад… На дороге в Роул. — Он шагнул к отверстию, посмотрел в зияющую черноту шахты, сунул Обманный камень в висевшую на поясе сумку и негромко произнес: — Вот и все.
Он повернулся и, обведя всех, кто находился в чертоге, каким-то неестественно спокойным взглядом, кивнул бойцам и негромко приказал:
— Выкиньте отсюда этих…
Подойдя к Сайторну, он взял его за плечи:
— Может, передумаешь?
Сайторн поднял на него измученные глаза и покачал головой.
— Нет, — вздохнул он, — я устал, Грон. Я предал все, во что верил в юности, и теперь боюсь того, что в конце концов предам то, во что верю сейчас — И тихо закончил: — Если раньше не умру.
Грон притянул его к себе и прижал его голову к груди. Когда он отстранился, Сайторн поднял глаза и робко спросил:
— Грон, а ты уверен, что у нас все получится? Грон помрачнел:
— Нет. Но сейчас я вижу в этом наш единственный шанс. Сайторн снял ладони Грона со своих плеч:
— Иди, Грон, иди, ты нужен этому миру больше, чем я. Дождавшись, пока стихнут шаги Грона, Сайторн подошел к огромным дверям и, навалившись всем телом, закрыл створки. Потом задвинул засов, заклинил его несколькими камнями, упавшими с потолка во время судороги Творца, вернулся к трону, уселся на сиденье и привалился к спинке.
Корабли успели отойти от Острова почти на сорок пять миль. Начиналась буря, к тому же ветер дул в лицо, и грести было тяжело. На оставшемся за спиной Острове, на берег, лишенный теперь защиты Линии Стражей, впервые за много тысяч лет накатывали яростные волны. Роскошный мраморный причал, залитый ныне водой, превратился в скользкий каток, сводящий на нет усилия нескольких обезумевших от страха посвященных, пытавшихся добраться до привязанных в конце причала лодок, которых, правда, уже не было. Волны давно разбили их о каменное тело причала. Но посвященным этого не было видно.
Грон, стоящий на рулевой площадке «Росомахи» и напряженно вглядывающийся в сторону скрывшегося за гребнями волн Острова, вдруг почувствовал, как его пронзила мгновенная вспышка боли.
— Все, — выдохнул он.
В том месте, где находился Остров, ярко полыхнуло, а несколько мгновений спустя налетел чудовищный грохот. Грон зажмурился и представил, как все происходило. Двери чертога Творца наконец рухнули под ударами примитивного тарана посвященных, и Сайторн, заранее вытащив предохранительный стержень, вцепился руками в правый подлокотник трона и рванул его на себя. Контакт замкнулся, и сначала микровзрывы выбили вниз свинцовые перегородки, а через долю секунды подорвались основные заряды. Восемь тщательно обработанных секторов из урана-235 со страшной силой устремились к центральному шару и одновременно влипли в его поверхность, образовав массу, в несколько раз превышающую критическую. Грон застраховался от не вполне качественной очистки урана, но, как оказалось, она все же была достаточно хороша, и миг спустя после того, как Сайторн дернул за подлокотник, чудовищная энергия распадающихся атомов вырвалась наружу. Куполообразный потолок чертога послужил фокусирующей поверхностью, и существенная часть энергии взрыва устремилась вниз по шахте, разрывая сложные энергетические связи, составлявшие сущность Творца. Тонкая энергетическая стенка, отгораживающая мощный лавовый язык, специально поднятый Творцом к поверхности, для того чтобы через него получать энергию планеты и управлять лавовыми потоками, была мгновенно разрушена, и раскаленная лава, сдавленная чудовищной энергией взрыва, отпрянула вниз на несколько десятков метров, но затем, больше не удерживаемая энергией Творца, еще сильнее раскалившись от жара взрыва, рванула вверх по искореженному стволу шахты, яростно проламывая изуродованные взрывом и источенные ходами скальные перекрытия и пробиваясь все выше и выше по огромному ходу, проделанному взрывом. Скалы, окружавшие Остров по периметру и также источенные переходами, залами и прочими помещениями, частично рухнули при ядерном взрыве, кое-где расколовшись до коренной породы, так что в образовавшиеся проломы хлынула вода, и, когда лава достигла поверхности и соприкоснулась со стремительно заполнявшей воронку морской водой, — раздался новый взрыв, опрокинувший остатки скал.
Взметнувшийся от этого взрыва султан раскаленного пара сбил уже несколько сместившийся в сторону гигантский гриб и перемешал налипшие на раскаленную пыль осколки атомов, заставив гриб распасться на несколько шаровидных облаков, яростно сталкивающихся друг с другом и, под действием все усиливающегося ветра, быстро дрейфующих дальше в океан.
На кораблях эскадры бойцы все это время завороженно наблюдали за буйством чудовищных сил, которые набросились на, казалось, непоколебимые скалы и сокрушили их, будто это были всего лишь кучи песка.
Грон повернулся к Гамгору и как-то неожиданно буднично приказал:
— Сигнал на корабли: «Продолжить движение», — и задумчиво посмотрел в сторону исчезнувшего навеки Острова. Все было кончено, но его мучил один вопрос.
Кто создал Творца?